Страница 48 из 220
— Я и вижу реальность. У нас есть все возможности, чтобы построить новую школу, причем с минимумом затрат. Ты же это знаешь лучше меня. Ты же был на подходах к такой школе!
— Ну, брат!.. Оставь ты в покое прежние, забавные прожектерские времена пятидесятых годов. Они сейчас ни к чему. Сосредоточься лучше на некоторых связях эстетики с этикой, на межпредметных связях, на усилении пионерской работы.
— Да как же оставить?! Ведь дело-то великое! Представь, что будет, если мы коренным образом перестроим систему детского общения, если будем приобщать детей к искусству. Японцы утверждают, что их технический прогресс выигран за счет широкой программы эстетического воспитания в начальной школе. А в США ввели в старших классах по три часа рисования. По три! Чтобы выиграть в техническом прогрессе сегодня, не просто надо, необходимо не только компьютеризацию и технизацию образования развивать, но еще шире — его гуманитарное направление, в частности, эстетическое, художественное воспитание. Тебе ли, Эд, не знать, что художественно развитый человек
не способен
выпускать продукцию дурного качества!
— Опять ты не за свое берешься, дружище, — засмеялся Кособоков. — Проблемы эстетического воспитания разрабатывает специальный институт художественного воспитания детей.
— Как же быть тогда, если этого нельзя и этого нельзя, если ничего нельзя?!
— А вот в этом-то и вся задачка. В том, чтобы привести экспериментальную школу в соответствии с наукой, с той теорией, которую все НИИ Научного Ведомства разрабатывают, не мешая друг другу. То есть задача состоит в том, чтобы сделать конфетку, ничего не трогая. Не меняя. Не беспокоя. Это задача почище твоих фанаберий.
— Я так не умею. И не смогу работать так…
— Сможешь, если хочешь выжить.
— Но ты отказываешься, значит, от своих идей, от первой своей школы, от всего!
— Вот и живу теперь, как видишь. Наступит время, и я наверстаю свое. А пока надо готовиться.
— А для чего тебе тогда еще один эксперимент? Этот? В этой школе? Зачем ты меня-то сюда втянул?
— Чтобы тщательно проверить отдельные блоки системы, — проговорил Кособоков сиплым голосом.
Здесь он кривил душой. Он прикрывал собой мой эксперимент на тот случай, если вдруг что-то да получится у меня стоящее. Тогда и ему слава. И надо отдать должное, он верил в мои возможности. Отрицал и верил. И в Святко, Рогова, Качурина и в Анохина тоже верил. Иначе зачем бы брал он их в свое время?
В такие минуты полного непонимания я ненавидел Кособокова. Весь его облик становился мне противным. Я искоса наблюдал за ним. Вдруг я увидел, что он крепко сдал. Нет, не потемнел, не потускнел, напротив, он лоснился. Однажды показал мне какой-то крем: «Отличная штука, впитывается мгновенно, умеют делать, подлецы!» И тогда я ощутил напомаженность его лица. Он давно вышел из прежней учительской жизни, из жизни тревог и потрясений, из жизни, где нужны гражданская смелость, отвага и бескорыстие. Он перехватил мой взгляд. Он умел понимать людские движения. Потому и подошел ко мне примирительно, похлопал по плечу. Я для него вроде бы заводная лошадка, похлопал — и все, пошла лошадка скакать. А мне стало противно от того, что я все же среагировал на его жест, заулыбался, приятно мне, когда по плечу этак запросто. А он заглянул еще раз в мои погрустневшие глаза и совсем задушевно назвал меня уменьшительно по имени и как первейшему другу:
— Тут с кондачка, браток, не возьмешь. Я тоже раньше думал этак с ходу взять Эверест. Нет, брат, кавалерийские наскоки в науке не проходят. Скрупулезность требует выдержки, терпения. А возможности огромные. Можно связаться с учеными всех институтов, приспособить их средства. Внедрить, так сказать, их методы, они тебе только спасибо за это скажут. Ты присмотрись к институтам. Не ты один ищешь — и они ищут.