Страница 47 из 220
Это моя больная тема. Я приводил данные о катастрофическом снижении здоровья детей (заболевания — от рефракции глаз и кишечно-желудочных до сердечно-сосудистых и нервных). И это — начиная с первых классов! Психические расстройства, нервные срывы и даже случаи самоубийства во многом объясняются тоже чрезмерной загруженностью школьников, принижением их достоинства в школе и дома, разобщенностью в детской среде, которая нередко предъявляет жесткие и несправедливые требования к личности ребенка. Я получаю немало писем, среди которых есть и такие: «Мой ребенок боится ходить в школу, она ему ненавистна».
Но Эдвард прервал меня:
— Поконкретней.
— У нас есть все реальные возможности быстро и без особых материальных затрат развязать узел противоречий. Вот уже двадцать лет в педагогике идет спор по одному вопросу: как учить? Но ни «новаторы», ни «консерваторы» почти не затрагивали проблему «чему учить». Между тем наши достижения в области образования и опыт мировой культуры диктуют изменение содержания образования таким образом: 45 процентов учебного времени отдать на освоение дисциплин гуманитарного цикла, 25 — на физическое развитие, труд и эстетическое развитие и 30 процентов — на преподавание естественно-математических дисциплин. Такой вариант учебного плана я уже подготовил.
— Ну тебя понесло, брат…
— Так мы никогда не поймем друг друга, — сказал я. — Ты положительно не хочешь слышать меня. Слышать, понимаешь, слышать! Моя модель школы умещается на одной страничке. Посмотри!
Тут я дал промашку. Лицо Эдварда потемнело. Я сказал «моя модель». Не должен был я так говорить. Я должен был сказать «наша модель» или «модель, которую разрабатывает лаборатория». Мог бы найти еще и другой удобный вариант, например: «Та модель, которую и ты разрабатываешь, вмещается на одной страничке. Я просто обобщил твои мысли». Он бы понял такой ход. Он бы оценил. Впрочем, как сказать. Ни черта бы, наверное, не оценил. Стал бы дух вытравлять: «А это еще зачем!», «Ох и не выношу я этой зауми…»
А я был тогда на взлете и чуть-чуть опьянен успехом: моя модель понемногу претворялась в жизнь. Я ощущал, что происходит вокруг меня чудеса. Я достигаю успеха не за счет авторитарного нажима, а за счет того, что развертываю перед коллегами механизмы развития человеческой личности. Тот же принцип, что Эдвард продемонстрировал мне с дядей Васей, только на позитивной основе.
— Так в чем же суть твоей модели? — повторил он подчеркнуто сухо.
Я протянул ему листок и стал пояснять:
— Смотри. Первый этаж — чистая технология. Здесь все рассчитано, включая материально-техническое и правовое обеспечение, производительный труд, компьютеризацию, новые методы обучения, игру, искусство, спорт, и главное, здесь, заложены все виды деятельности учащихся…
— Да, накрутил ты, брат, тут с первым этажом: все у тебя забито, ребенку и передохнуть некогда. Не школа, а концлагерь, брат, — жестко остудил Кособоков мой пыл.
Дневник Попова 1970 года
«Опыт лучших школ мира свидетельствует об усиленной загруженности школьников воспитывающей деятельностью. Царскосельский Лицей, кстати, признанный в США непревзойденным образцом воспитательно-образовательной практики, имел такое расписание занятий — пять часов в первой половине дня и пять — во второй, плюс в свободное время чтение литературы, сочинительство, духовно-творческое общение. Итого набирается примерно до 15–16 часов полезной, свободной и регламентированной деятельности. Такое же количество часов отводится на образовательно-воспитывающую и самообучающую деятельность и в современных школах развитых капиталистических стран (США, Японии, Италии, Франции, Англии). По восемь-девять часов работают только в социалистических и слаборазвитых странах.
Никто никогда не говорил о том, что в коммуне имени Дзержинского ежедневный рабочий день коммунара состоял из шестичасового рабочего дня плюс шести часов школьных занятий и клубных. То же можно сказать и о школах Оуэна, Песталоцци, Шацкого, Корчака и других.
Если мы хотим воспитать сильного человека, человека, способного помогать другим, человека гармонически развитого, мы должны с детства приучить подрастающее поколение трудиться, трудиться
духовно, интеллектуально, физически, творчески.
Это главное условие борьбы с потребительством, бездуховностью и праздностью, наркоманией, хулиганством, неприспособленностью к жизни. Лень — мать всех пороков, а безделие — мастерская дьявола. Тут альтернативы нет: только всесторонне развивающий труд способен воспитать Гражданина и Человека. И здесь могут и должны быть интегрированы усилия школы, семьи, клубных и внешкольных учреждений, библиотек…»
— Видишь ли, — продолжал я, — сфера свободного общения достаточно велика, поскольку за счет новых форм обучения высвободилось время для индивидуального развития каждого.
— Опять индивидуальное развитие?! Как ты не можешь понять, что и обучение и воспитание у нас коллективное, и никто и слышать не хочет про всякие там индивидуальности.
— Как это никто?
— Есть такая инстанция, как Ученый совет. Есть и другая инстанция — Президиум Научного Ведомства. Тебе, слава богу, там еще не обламывали рога, а меня трепали и не раз.
— Но человек-то все равно мыслит индивидуально, а не скопом. И развивается он не за счет мозгов товарищей. Ему самому надо работать. Индивидуально. От этого никуда не уйти. И эта работа не есть индивидуализация. Ты все путаешь.
Он пропустил мою реплику мимо ушей, спросил:
— Ну а дальше что? Что на следующем этапе?
— Дальше развернут характер отношений. Самая широкая демократизация всей жизни школы. Единая демократическая система управления. У нас нет выбора. Только демократические…
— Нужно и то и другое. Без авторитарности тоже далеко не уедешь.
— А это совсем разные вещи. Демократия не исключает силы влияния. Но… Гуманизм всегда авторитетен, а не авторитарен. Потому что авторитарность есть злоупотребление властью.
— Опять ты сбиваешься на бесклассовые, вневременные формы мышления.
— Классовое как раз и состоит в том, чтобы защищать все прогрессивное на этой земле, где бы оно ни находилось.
— За это тебе так всыпят, брат.
— За что?
— За идеологические диверсии! — и Кособоков рассмеялся. И видя, что я готов вскипеть, сказал примирительно: — Ну ладно, не горячись. Нужно правде смотреть в глаза. Реальность надо видеть, а не парить в облаках.