Страница 46 из 220
О ком говорил Кособоков, я не знал. Да и он не знал толком. «Они» — это те, кто у власти, кто следит за незыблемостью сложившейся и устоявшейся системы.
— Ты подкапываешься под святая святых, — предупредил Кособоков. — Потом, зачем тебе эти намеки на «тоталитаризм»? Не надо усложнять педагогические явления.
И тут я вскипел:
— Я хочу слышать того Кособокова, который еще пять лет назад говорил, что тоталитарность и авторитарность — синонимы. И здесь и там манипуляция общественным сознанием, злоупотребление властью, доверием, народной отзывчивостью и, наконец, утверждение «идолов» абсолютной тотальной власти. Лживая лицемерная идеология — вот что такое наша педагогика, порожденная «революционным сталинизмом». Я такую педагогику укреплять не буду. Ее надо разоблачать.
— Но это надо делать поумнее, мой друг. Поумнее, — смягчился Кособоков. — Вот о либеральном авторитаризме ты лучше написал. Кого ты имел в виду, когда писал о нем, не меня ли?
— Если сказать честно, то и тебя, и себя. Надо искать авторитарность не только в грубых ее формах, но и в тонких сплетениях зла, в ловких умах талантливых людей.
— Мне нравится твоя искренность, — рассмеялся Кособоков. — Но как ты будешь преодолевать эту авторитарность? Где средства, где методы, где приемы?!
Это было больное место. Я, конечно же, не знал этого. Точнее, я знал, чувствовал, как надо работать с детьми, но понимал, что система будет крепко держать нас.
Я мучительно выписывал модель новой школы. Мне понравилась в свое время мысль Роберта Винера: моделью кошки может быть только другая кошка, рождена ли она еще от одной кошки или же синтезирована в лаборатории. Я занялся синтезированием. Создавать модель школы в отрыве от кособоковской лаборатории я не мог, поскольку он был полуофициальным руководителем и моей школы. Я согласился на такой вариант, потому что другого способа получить право на педагогический эксперимент у меня не было. Кособокову нужна была реальная школа, в которой он мог перепроверять свою систему. Модель, им разработанная, представлялась не то чтобы безграмотной, она казалась мне предательской и отступнической, потому что Кособоков не только отказался от прежней своей сути, он еще и добавил все то гнусно-конъюнктурное, что меня отталкивало.
Однажды он посмеялся: «Она, эта моя суть, на антресолях валяется. Двадцать толстенных папок, начиная от индустриального труда и кончая методикой разведения цветов в оранжереях. Кому-нибудь сгодится. Каким-нибудь палеонтологам. А может быть, и я займусь обобщением, когда выйду на пенсию!»
На первом месте у него оказалось воспитание не творческой, а исполнительской личности, не свобода, а необходимость, не права, а обязанности.
— Твой братец Каспиров мне как-то рассказывал о том, что в колымских лагерях был создан настоящий образец коммунистического воспитания. Твоя модель приближается к этому образцу, — сказал я однажды.
— Что, поделаешь, — развел руками Кособоков. — Мы на новом этапе возрождаем то, что закладывалось на первом этапе строительства социализма.
— Опять ты заговорил штампами. Ты загляни еще раз в твои разработки: в твоей школе нет ни ритмики, ни хореографии, ни музыки, ни театра, ни сочинительства…
— Было все. Выкинули. Мне сказали: «А кто пойдет в солдаты, в рабочие, в нефтехимию, в шахту кто полезет?!» А ты про ритмику!
— Придет время — хватятся. И шахте, и нефтехимии, и солдатам нужны ритмика и хореография! Давай попробуем практически делать новую школу. Принципиально новую. Ты меня прикроешь и ни за что не будешь отвечать. А я буду в этой школе осуществлять и гармоническое воспитание, и самоуправление, и самовоспитание. У нас же с тобой здорово получалось! Мы умеем работать. Просто тебе на какое-то время нужно будет закрыть глаза.
— Это же не иголка, тут глаза не закроешь!
— И все же кое-что можно успеть сделать, а там, глядишь, и время изменится…
Надо отдать должное дальновидности Кособокова. Он согласился со мной — я стал организатором эксперимента, а он научным руководителем. Опять же он стал научным руководителем не по приказу, а на основе словесной договоренности. В научных педагогических кругах тогда с приказами не торопились: все должно отстояться, утрястись, притереться!
До прихода в эту экспериментальную школу за моей спиной был немалый директорский педагогический стаж, была защита диссертации, публикации, а главное, был, если можно так сказать, опыт борьбы, взлетов и падений. Кособоков знал: не стану я слепым исполнителем его воли.
Нет, Кособокову было бесполезно говорить о том, что современному образованию недостает культуры, а культуре — образования, что беспомощность педагогических построений происходит оттого, что педагогика на сто лет, не меньше, отстает от современной науки и техники, что духовный потенциал общества в целом в несколько раз превышает школьный, педагогический. Впрочем, все это знал Кособоков. Он не знал только, каким образом эти недостающие звенья восполнять. Он не признавал отдаленных средств приближения к цели. Человек, тяготеющий к технике, отрицал технологию, отрицал компьютеризацию образования.
— Американцы пишут, что они много средств заплатили в свое время за то, чтобы ввезти в Соединенные Штаты систему программированного обучения, — говорил Эдвард. — А теперь готовы заплатить столько же, чтобы вывезти эту систему за пределы своей страны. Культура, развивающая лишь материальную сторону без соответствующего прогресса духовного, подобна кораблю, который, лишившись управления, теряет маневренность и неудержимо мчится навстречу катастрофе. Это я тебе твоего любимого Швейцера процитировал. Я полностью согласен с нашими «старцами» (так он называл ветеранов педагогической науки), которые крепко держатся, чтобы сохранить суверенность в этом вопросе. Они грудью станут, чтобы не допустить в нашу школу эти самые всякие новшества и технические изобретения, в том числе и компьютер.
Он задумался, некоторое время мы молчали. Вдруг он спросил:
— Ты скажи, как конкретно ты будешь строить новую школу?
— Скажу. Я избавлю детей от лишней загруженности. Ты знаешь, какая перегруженность школьных программ, дети почти не бывают на воздухе, не занимаются спортом…
Об этом я мог бы говорить сколько угодно и где угодно.