Страница 44 из 220
Когда я возвращался от Александра Ивановича в Москву и рассказывал про курьезные случаи сельской педагогической жизни, Кособоков мне говорил:
— Ах, не тем ты занимаешься…
— Как не тем! — возражал я. — Ты посмотри, какие рисунки! Я ничего не видел более талантливого в своей жизни! Такого мнения придерживаются и в Союзе художников…
А потом спрашивал у себя: «Почему Эдвард так хорошо мыслит, так верно пишет о необходимости гармонического воспитания, даже о народности, а сам физически не выносит ни того, ни другого?..» Неужто мы так сломаны и искорежены, что не в состоянии отличить белое от черного? И снова мне вспомнился Александр Иванович, слышались его слова, когда он разговаривал с детьми: «Смотрите, какая веточка красивая, какой листочек, какая божья коровка прекрасная…» И лицо его при этом становилось таким проникновенным, точно он всем своим существом хотел передать детям особо важную мысль, что этот мир хрупок и нежен, что постичь эту тонкость мира дано каждому, только надо правильно настроиться…
Когда я и об этом рассказал Кособокову, он бросил раздраженно:
— Ну это уж вообще черт знает что!
18
Теперь я отлично понимаю, почему неизбежен был мой конфликт с Кособоковым. Я придерживался тех убеждений, которые всегда жили во мне и которые получили ход во второй половине пятидесятых годов. Кособоков же расставался и со своим мучительным прошлым, и со своим талантом, вспыхнувшим на волне оттепели, и с самим собой, прежним. Он предал, собственно, не меня, а себя. Осваивал новую модель жизни.
Суть ее он выражал так: «Схватил и побежал дальше».
И он умел хватать. На нем были великолепные рубашки, костюмы с искрой и без искры, от Диора и из великолепного английского сукна, он носил легкие удобные куртки, дубленки, кожанки — он любил пожить и не гордился тем, что может жить. Схватил и побежал дальше, и надо бежать так, чтобы успеть еще схватить, и чтобы никто не догнал, и чтобы все по закону было, чтобы никаких следов.
— Главное, чтобы по было «телеги», — говорил он, возвращаясь из командировок. — А маленький бизнес всегда полезен для дома, для семьи..
И «телег» не было. Он знал меру. Знал законность, позволившую несколько расширить рамки беззакония и рамки присвоения. Он стал скептически посматривать на тех, кто не в состоянии купить себе обновку или просит взаймы, ходит, как Рогов, скажем, в потертом свитере, в каком-то потрепанном пальтишке. Рогова он после того фельетона не переносил больше всех из своей четверки. И когда я заикнулся о том, что собираюсь Рогова брать к себе в школу, он отвел меня в сторону и тихо сказал:
— Ну вот что, братец, если ты хочешь со мной дружить, не говори никогда об этом сумасшедшем. И чтобы духу его не было в нашей школе.
Я прикусил язык, не стал ему перечить, уж больно вид у него был воинственный, а он тут же перевел разговор на другую тему.
— Послушай, что там у моего брата за история приключилась?
— Ко мне приходила Лариса, — сказал я. — Он обещал ее прописать, а теперь выгоняет… Что-то не совсем понятное. Она действительно племянница?
— Да никакая она не племянница. Подобрал на каком-то пляже, тут чисто мужское дело, надеюсь, ты это понимаешь? Надо как-то замять дело, давай вместе подумаем…
На следующий день пришел ко мне Рогов. Он собирается, — сказал он мне, — дать большую статью о Кособокове, в которой разнесет его в пух и прах. Я стал убеждать Рогова, что все-таки Кособоков — известный педагог, за его спиной — школа с хорошо разработанной технологией, что Кособоков один из немногих, кто замахнулся на содержание образования и решает все проблемы педагогического дела в комплексе. Но Рогов был неумолим:
— Кособоков — фигура дутая. Вот Шаталов придумал новый метод, который позволяет быстрее и эффективнее учить, Амонашвили разработал систему обучения с шести лет, Лысенкова — систему начального обучения, Никитины — систему семейного воспитания с непременным всесторонним развитием способностей детей, а что сделал Кособоков?
— Кособоков — талант особый… — настаивал я.
Но Рогов меня перебил:
— Он не педагог. Он — дуче.
— Не понял.
— Это трудно понять. Здесь такое переплетение эмоциональных, волевых и социальных сил, что, право, трудно разобраться. Кособоков — это феномен. Повторяющийся в разных формах. Разобраться в этом феномене трудно.
— И все же?..
— Можно, конечно, порассуждать. Кособокова нельзя подпускать к детям. Он — вампир. Он живет за счет детского биополя. Ему безразлично, какая будет среда, лишь бы она всецело ему доверилась, лишь бы готова была пойти за ним, поверила в его идеал.
— У него был идеал!
— Не было. Был суррогат. Подделка. Но он выдавал его за подлинник. Он говорил: я сделаю вас гениями! Всех! Я вышибу из вас лень, слабость, рефлексию и пустословие. Следуйте за мной — и каждый обретет себя. Подлинное свое «я». И ему удавалось добиться многого. Дети готовы были работать с утра до ночи. Он их заряжал неслыханной энергией. И они боготворили его.
— Так это же прекрасно!
— Не скажи. Одна девочка едва не умерла от перитонита. Ее нужно было везти в больницу, чтобы оперировать, а Кособоков ей сказал: «Для тех, кто с нами, нет болезней. Каждый должен превозмочь слабость. Хворь отступает от сильных».
— Он знал, что у нее перитонит?
— Нет, конечно. Тут произошла накладка, была врачиха, осмотрела девочку, а та крыжовнику объелась, и поташнивало, вот докторша и решила, что это никакой не аппендикс, а просто болит живот. Кособоков и действовал по данной ему схеме. Вообще он не выносит, когда кто-то болеет. Сам к себе беспощаден. Да что ему, у него волчье здоровье, так вот он терпеть не может, когда другие хандрят, и тут он стал над девчушкой посмеиваться, ну что же ты, красавица, так рассиропилась, она пыталась, бедная, даже смеяться, а из глаз крупные слезы…
— И ты это видел?
— Меня же там не было. Кособоков один с детьми в том походе был. Так вот, когда подскочила температура до сорока да бредить девчонка начала, тогда спохватился Кособоков, повезли в больницу. Девочка бредила, звала не маму, не папу, а Кособокова, и когда он подходил, она будто оживала, это все мне потом рассказали, но я и так знаю, что у него с детьми и не могло быть по-другому.