Страница 43 из 220
Особенно поддержал меня музыкант Чарушин. Он разрабатывал любопытную теорию о ритмах, как способах человеческого общения, считал, что музыкальный язык более доступен детям, чем язык речевой, но, к сожалению, этим языком пренебрегают. Чарушин доказывал, что каждого ребенка можно научить играть на духовых инструментах, и объяснение давал — оно меня потрясло, и Александра Ивановича тоже потрясло.
— Духовой инструмент ставит каждого в необходимость играть всем своим духом, здесь связи напрямую идут, без всяких прокладок. Человек вкладывает всего себя, и чем цельнее личность, тем полнее звучание.
Чарушин Васю Копылова и Колю Данилова нашел самыми цельными, в их руках инструмент давал необыкновенное звучание. И как он объявил это нашим детишкам, все с уважением стали глядеть на этих отсталых ребят. Позже все обратили внимание, что Копылов и Данилов стали лучше учиться и по другим дисциплинам. И это Чарушин объяснял: напряжение, которое создается игрой на духовых инструментах, способствует умственному развитию.
Но как бы там ни было, а все дети стали и хорошо учиться, и хорошо работать в мастерских, которые мы именовали громким словом «завод», а занятия — производительным трудом.
Александр Иванович доверительно признался, что в далеком детстве любил рисовать, а после войны как-то скопировал шишкинских трех медведей, но удовлетворения не получил, чувствовал, что нельзя в жизни ничего копировать, что настоящее, свое собственное сидит в нем. Показал он мне дощечку, на которой выжег свой дом, колодец рядом, женщину — это его мать, я предложил, чтобы он попробовал себя в цвете.
— Давай сыграем в такую игру: я напишу на листке бумаги все основные цвета, какими ты будешь пользоваться в рисунке, и я непременно отгадаю твою палитру…
— А если я все буду делать наоборот?
— Все равно отгадаю, но ты уж не делай наоборот…
Я действительно отгадал его цветовую гамму: ярок, светел, щедр — все выразилось в его рисунке, и я не скупился на похвалу.
Через несколько дней прихожу к нему, а его мать и говорит:
— Сашко зовсим здурив, була така картина с медведями, усю сикирою порубав.
* * *
Я любил бывать у Александра Ивановича в старом доме под рыжей черепицей. Хата разваливалась: крыша протекала, с боков дуло, под диваном, заглянул однажды, пол обваливался, а Александр Иванович острил по этому поводу:
— А оно даже так лучше. Живешь вроде бы как на природе.
Однажды прихожу к нему, все комнаты уставлены тазами и ведрами: течет отовсюду. А он смеется:
— Какие же звуки от этих капелей, лучше всякого клавесина, чи того ксилофона, лежав ночью и думав: лучше мелодии сроду не чув.
Жена и мать ругаются, а ему все равно. А может быть, не все равно. Может быть, он своего дурачка валял. Прикрывался этим дурачком. Впрочем, как тут прикроешься, когда каждый день, об этом сам Александр Иванович мне говорил, его поедом ели домашние:
— Та деж ты взявся на нашу голову. У всех мужики, як мужики, а у нас не поймешь чого. Ну хиба не бачишь, шо течет з усих концив…
— Та да там вин баче, — подключалась мать. — Очи, мабуть, горилкой залив…
— Та де там горилка, я уже мисяц як не нюхов ей, з вами зальешь очи!
— Детвора пидрастае, ну де воны будут жить, чи ты не думаешь своею дурной бошкою, шо треба о дитях позаботиться хочь трошки…
Александр Иванович в таких случаях сбегал из дома и вздыхал с облегчением, когда оказывался на значительном расстоянии от своих близких. Он приходил ко мне в школу, где я жил, тоже совсем бездомный, ютился тогда в чужом флигелечке, это, так сказать, телесная оболочка моя ютилась, они мне были вовсе ни к чему — и эта телесность, и этот флигелечек, поскольку моим домом был весь мир, чертогами моего духа была моя фантазия, а моей поддержкой, моим живым воинством и спасением были дети. И Александр Иванович бежал в мои чертоги.
Мне кажется, что он находил что-то такое во мне, что отдаленно напоминало ему свое собственное «я». Его жена разгадала суть его симпатий ко мне:
— Кажись, Сашко, ты нашел человека, который дурнее тебя…
И когда нашу школу закрыли, потому что она бельмом в глазу для всех стала — как же, здесь дети всесторонне развивались, и об опыте нашем пошла молва по всей стране, — и я вынужден был переехать в город, где другую школу принял и стал ею руководить, ко мне приехал Александр Иванович, и некоторое время мы славно с ним поработали. В этой школе тоже были успехи большие, дети уже не в два, а в три раза быстрее усваивали программы, и нас спрашивали: «А что вы будете делать с освободившимся временем?» — Я, смеясь, на это отвечал: «Это все равно что спрашивать, если бы у нас полное изобилие в стране было: что мы будем делать с прекрасным качественным продуктом и товаром?» Но оппонентам нашим доказывать было бесполезно, потому что нет на свете ничего страшнее педагогической власти. Эта власть никем и никогда не контролировалась, она неуправляема, ее чиновники давно выстроили бастионы и крепости, окружили себя своими и наемными войсками — не подступиться к ним.
У этой власти была единственная серьезная обязанность — закрывать то, что может угрожать бастионам по-настоящему, а угрожало, как правило, то, что детям приносило радость, а государству пользу. Вот по этим причинам тогда и закрыли нашу школу. Александр Иванович, смеялся:
— Ты поступаешь на работу только для того, чтобы открыть, а потом закрыть школу и уволиться.
— А может быть, мы чего-то и стоим с тобой, пока нас закрывают.
— Ты считаешь, что мы этим чертям нужны, чтобы у них хоть какая-то работа была?
— Конечно! Это их главная забота!
— Ты хоть бы съездил куда-нибудь пожаловался.
— Куда?
— Ну хотя бы к Президенту.
— О, о нем ходят легенды! И знаешь, какие? Слабым он не помогает, потому что слабый все равно, сколько ему ни помогай, концы отдаст, а сильному бесполезно помогать, потому что сам способен выкарабкаться.
— Значит, надо быть чем-то средним, черт бы его побрал, — решительно сказал Александр Иванович.
— Ты вместо того, чтобы болтать, лучше бы собрал свои манатки: завтра едем в новую школу, нас пригласили в другой город. И на очень выгодных условиях: нам дают квартиры в новом доме, и ты наконец сможешь перетащить свое дорогое семейство из своей дыры…
— Э, нет, из моей дыры меня уже никто и никогда не выгонит, а из твоего города обязательно попрут, потому что не вижу я возможностей поладить с твоими педагогическими властями.