Страница 42 из 220
Даже Александр Иванович, видавший виды, опешил, когда я ему тайно и доверительно стал про высокие материи говорить. Тогда я свято верил во все, что было связано у меня с этой школой будущего. Другой на месте Александра Ивановича, может быть, так и сказал бы: «Не темни, дружок!» — а он нет, он почесал у себя за ухом, потом вроде бы как на часы посмотрел и сказал:
— А чего именно у нас ты решил эту школу строить? Вроде бы глухота у нас такая, что дальше некуда, даже электричества нема…
Но на этот счет у меня была своя идея: настоящий опыт должен развиваться не в каких-то особенных условиях, а именно в самых, можно сказать, неблагоприятных, чтобы всем было видно и понятно, что успех, обозначенный во многих сочинениях великих педагогов и мыслителей, можно обеспечить запросто…
— А людей дэ взяты? — спросил с горьким сочувствием Александр Иванович. — Кто сюда пойдет работать в такую глушь: ни квартир, ни клуба, ни дороги…
И на это была у меня теория: входи, родная душа, здесь увидишь, что не святые горшки лепят, что этих горшков я в своей жизни столько налепил и с кем? А с кем попало! С уголовниками, с малограмотными, с детьми, наконец. Я рассказывал о том, как раньше на Севере работал, какой опыт у меня получился и как не дали мне развернуться, тут я перешел совсем на шепот, и Александр Иванович уже не почесывался и не смотрел на часы. Когда я закончил свой рассказ, он спросил:
— Так ты считаешь, что каждый человек может стать талантливым учителем?
— И человек, и ребенок — все необыкновенно талантливы, если создать условия…
— Все, и даже эти дебильные, кажуть, у нас таких двое?
— Зови их сюда, и я покажу тебе чудеса, только все это мы должны в секрете держать, чтобы раньше времени нас не застукали…
— А чого нас должны застукивать? — спросил он.
— А потому, что настоящий идеал всегда пугает людей. Точнее, тот идеал, который в книжках расписан, тот ничего, тот, идеал еще терпим, бумага все выдержит, а вот стоит опустить этот идеал на землю, как он тут же загнивать начинает, плесенью покроется, и только одно остается людям: выбросить его за непригодностью…
— А чого так?
— A вот это загадка самой жизни, — отвечал я. — Может быть, мы и разгадаем ее с тобой, но, пока она не разгадана, мы должны с тобой хорониться и избегать громких слов.
На следующий день я повесил объявление на дверях сельпо: «Провожу бесплатное практическое занятие, доказывающее, что каждый человек талантлив, исправляю любые умственные нарушения…»
Мы с Александром Ивановичем собрали всю детвору в округе, я раздал детям краски, кому акварель, кому гуашь, кисточки они свои принесли. Когда я объявил, что они сейчас за двадцать минут должны нарисовать кого-то из своих близких — портрет, по детскому обществу пошло очень знакомое мне оживление — испуг, первый испуг: как же я прикоснусь при всех к краскам, к бумаге, кисточкам, а вдруг не получится! И я сказал детям: «Сейчас у вас первый испуг, так закройте глаза, я сейчас этот испуг уберу, а ну закрыли, нет-нет, не подсматривайте, ты вот, как тебя зовут, Саша, так вот ты не подсматривай. А ну, Александр Иванович, бери вот ту дровеняку и всыпь этому испугу по зубам, чтобы он к бесовым чертям убрался куда-нибудь подальше, может, в байраки, а может быть, еще дальше, что же вы, Александр Ивановичу и помочь мне не хотите?» Майбутнев не привык еще к такой ерунде, почесал он за ухом, глянул как бы на часы и заорал: «Кыш! Кыш, черт бы вас побрал!» — «Э-э-э, так дело не пойдет! — сказал и я. — Надо как следует страх выгонять, вот так!» — И я что есть мочи затарабанил дровенякой по пустой бочке, и лупил ее, пока не рассмешил детей, а потом сказал: «Ну все, а теперь за дело, друзья, заметьте, у кого остался страх в груди, тот может ко мне подойти, а может и ничего не делать, может лечь на травку и полежать…» Таких детей не оказалось. Все принялись за работу, я ходил между рядами, дело было в школьном дворе (на улицу были вынесены парты для покраски), так вот, я ходил между рядами, то и дело беря из детских рук листочки с рисунками, и показывал:
— Нет, вы посмотрите, какой рисунок, какая линия, какое цветовое пятно! А что же получилось у Васи Копылова? (Это и есть «дебильчик», как представил его мне Александр Иванович.)
Ребята глядят на странный рисунок, один ящик, можно сказать, а посредине что-то вроде глаза и рта, и поразительно: глаза голубым — и черный штрих, и этот штрих вызвал хохот, почему же глаза заштрихованы, что это такое, сроду таких глаз никто не рисовал.
— Рисовал! — восторженно кричу я. — Но Вася открыл то, к чему Модильяни пришел несколько раньше.
Я веду ребят в темную комнату, где уже установлен эпидеаскоп, и доказываю, что портрет Модильяни и рисунок Васи схожи, а рисунок Коли Данилова — это другой слабенький мальчик — так похож по манере на врубелевский, такие же объемные пятна, такие же цвета, краплак с синим, розовое с голубым. «У каждого человека, — говорю я, — свой цвет и своя линия, никто этого просто раньше не замечал. Вот попробуйте еще нарисовать». И мы снова рисуем, уже поздно, уже кое-кто из родителей пришел: чем же тут дети занимаются? — и глядят на Васю Копылова, а его оторвать от рисунка нельзя, сроду такого в жизни своей короткой он не встречал, хоть ему и не всякий раз говорили вслух: «Дурак ты дураком весь, и ничто тебя никогда не исправит». А тут ему вдруг такое сказали, что он не хуже, а может быть, даже и лучше всяких там заграничных мастеров может рисовать.
На следующий день пришли Вася с Колей Даниловым и стали просить, чтобы еще я им дал задание. Я попросил их двери моей комнаты гуашью разукрасить, пусть все знают, чьи это рисунки на стене. Тогда и другие дети попросили, что бы я им тоже дал какое-нибудь задание, я предложил стенку у меня разрисовать. И вот они рисуют — кто муравья, а кто божью коровку, кто бабочку, и животных — лошадь, собачку, кошку — такая стенка получилась, а сколько хохоту было, когда все это рисовалось, сколько шуток и самых серьезных разговоров было вокруг этой дивной живописной фрески.
Но не всем понравились мои занятия с детьми. Приехали тогда и педагоги в школу, одни, кстати, большая часть, говорили: «Прекрасно, настоящее творчество так и прет из детей…» А были такие, у которых одно мнение осталось: «Шарлатанство, незачем каждого к кисти да музыкальным инструментам тянуть, нельзя настоящее искусство профанировать…» Мы и остались тогда с единомышленниками, которые верили в мою методу, и готовы были перенести этот дух на все другие виды занятий.