Страница 41 из 220
Историей с Васей он преподал мне урок, который имел и некоторое педагогическое значение. В момент свары с этим сантехником за нами, я это приметил, неотрывно наблюдал ученик седьмого класса Шура Курлыкин. «Ты все понял?» — спросил у него Кособоков. «Да», — потупив взор, точно он был Васиным соучастником, ответил Курлыкин. «Ну и как бы ты поступил в этом случае? — Курлыкин молчал. Передавать дело в суд?» — продолжал спрашивать Кособоков. Курлыкин поднял свои невинные глаза, и мне показалось, что они подернулись слезой. Он смотрел жалобно, и мне была понятна его мысль. «Значит, в суд не надо передавать?! — резко спросил Кособоков. — А что же делать? Так оставить? А если он завтра снова чего-нибудь другое придумает? Ну что, Курлыкин, молчишь? Это мы не проходили, это нам не задавали, так, что ли?»
А здесь, в кабинете, Кособоков мне сказал, как бы доказывая Шуре Курлыкину:
— А глядя на этих Васей, и наши дети осваивают психологию потребления, психологию безнаказанного хищения и даже вредительства. Ты, конечно же, с этим не согласен! Как же, нарушается гуманистическая линия, — и Кособоков скривился так, точно надкусил что-то чересчур сладкое и приторное. А потом, поморщившись, сложив губки бантиком, промычал насмешливо, картавя, — маленький принц, Экзю-пе-е-е-е-ри-и!
— Ты напрасно, — сказал я. — Я рад тому, что Курлыкин именно так отреагировал на поступок Васи. Ему жалко его стало. По-человечески жалко…
— А, вот где собака зарыта. Жалость. А кладовщиков и поваров тебе не жалко, которые должны были в этой жиже возюкаться, а себя тебе не жалко? А детей, у которых могла вспыхнуть эпидемия, тебе не жалко?! Ненавижу это слюнтяйство! Ненавижу!!! — Кособоков орал так, что секретарша приоткрыла двери, в глазах ее был испуг. — Ничего, ничего, это мы беседуем, — успокоил ее Эдвард.
Кособоков уехал, а я размышлял.
И все же он в чем-то не прав при всей своей правоте. При всем своем могучем знании жизни. Лучше проиграть в малом, но выиграть в большом. Нужна абсолютная защищенность личности. Каждого. В воспитательном учреждении эта защищенность становится и методом, и средством воспитания. Конечно же, здесь налицо противоречие. Может быть, одно из главнейших. И разрешать его кособоковскими средствами преступно. При всей его правоте — преступно!
17
Майбутнев — другой мир, другие измерения
Когда я сказал Кособокову, что мне надо съездить в командировку с единственной целью, чтобы проведать моего друга Александра Ивановича Майбутнева, он пробурчал:
— Что еще за дамские штучки…
— Он может умереть. Операция сложная…
— Ну и что? — Кособоков глядел на меня как-то совсем необычно. Мне даже показалось тогда, что ему нужен конфликт со мной. Причины тому были. Именно в это время меня стали таскать в Комитет социальной защиты, и майор отдела запрещенных изданий Чаинов мотал на проволоку мою душу. Я и сбежать хотел хоть на какое-то время от этих дрязг и неприятностей. А Кособоков между тем добавил: — Тебе не следовало бы сейчас уезжать.
Я взорвался:
— Позволь мне самому знать, что мне следует делать!
Я стал оформлять командировку в Таганрог с таким расчетом, чтобы сделать остановку в Донбассе, где жил мой друг и где его должны были оперировать. Мне не только надо было проведать Александра Ивановича, надо было еще и самому успокоиться рядом с ним. Он был единственным человеком, а точнее единственной душой, которая могла исцелить меня.
Я пришел сразу в больницу, где лежал Александр Иванович. Спросил у врача:
— Что это за операция? Серьезно это?!
— Как и всякая резекция…
«Резекция», я так понял, означала, что моего Майбутнева положат на живот, полоснут по спине скальпелем, затем раздвинут два ребра и удалят оттуда пораженную часть лёгкого…
— Так это же даже хорошо, — улыбался неизменно своей доброй и заразительной улыбкой мой друг. — А то знаешь, я уже давно чувствовал, что у меня что-то лишнее в груди. Вырежут, черт бы его побрал, — легче будет ходить.
Вот в этой фразе был он весь, в этом был его стиль — вроде бы валять дурака, и дурак его был бесконечно веселым и беспечным, задиристым и таким же щедрым, как и он сам. Этот дурачок, сказочный, сейчас несколько позабытый, снимал груз, радовал, будто хохотал ежесекундно: «Смотрите, черт бы вас побрал, веселее, самый тяжкий грех на этой земле — тоска и занудство!» И он валял своего дурачка тоже весело до отчаяния.
Я распрощался с моим другом и отправился на вокзал.
Вдруг перед самым отходом поезда бежит мой Александр Иванович, уже на ходу вскакивает в вагон, а под пальто — больничный халат. Кричу ему:
— Я сорву стоп-кран! Ты с ума сошёл! Тебе же операция предстоит!
— Та не хлопочись, — отвечает он. Подождут, черти с этой операцией. Было бы что хорошее, а то операция, надо же такое придумать — по живому ризать.
Я пожал плечами. Поезд был скорым, до следующей остановки километров сто — сто пятьдесят. Мы пошли в ресторан, он снова стал валять дурака, а я подумал: «Может быть, это как раз то, что ему нужно — зарядиться жизненными силами перед операцией».
Мы наговорились всласть, по приезде в Таганрог зашли в магазин, накупили разной вкуснятины, и он отправился назад.
Вернулся он только утром, не то в пять, не то в шесть утра, вошел в палату и как Дед Мороз стал раздавать всякую всячину, а главное, вяленую рыбу: чехонь, рыбцов, чебаков.
— Откуда ты набрал всего?
— Пока вы тут, черти, спите, я уже и к Азовскому морю смотался…
— Ладно, трепись больше.
— И дня не может прожить, чтобы не придумать чего-нибудь, — в комнате стоял хохот. Пришел врач: «Что у вас тут?»
— А вот Александр Иванович придумал, будто он уже к Азовскому морю смотался, рыбы наловил.
Врач улыбнулся, похлопал Майбутнева по плечу и сказал, что он хорошо выглядит: хороший сон всегда на пользу…
Таким его и знаю с конца пятидесятых годов, когда впервые встретился с Александром Ивановичем в глухом селе, куда приехал я, чтобы создавать новую школу.
И первым человеком, которому открыл я свой замысел, был Александр Иванович Майбутнев.
— Настоящую школу будущего построим. — Я поймал себя на том, что подлаживаюсь под стиль моего нового друга, поэтому и слова у меня лепились друг к дружке в непозволительной, может быть, манере: — Именно школу будущего, чтобы как в настоящем коммунизме все было, черт бы его подрал…