Страница 36 из 220
— В отличие от Фурье мы реалисты! Мы создадим и новую школу, и новый метод! Хватит пустословия вокруг труда! Новая школа родится не в затхлых академических застенках, а на просторах истинной жизни. Арифметика банков, магазинов и мастерских научит детей жизни. Мы за такой труд, который приумножит и материальные и духовные богатства общества. Мы за такую организацию труда, которая каждого приобщит к решению важнейших социальных задач, приобщит к управлению государством! И мы создадим такую школу, чего бы это нам ни стоило!
В его речах звучал вызов двадцать первому веку. Он ходил по сцене с указкой или мелом, небрежно показывал или черкал на доске цифры, обилие цифр, подтверждающих в часах и даже минутах, как и сколько надо трудиться в мастерских, на опытных участках, в творческих мастерских и студиях, на фермах и колхозных полях. Он говорил о таких тонкостях, какие известны лишь узким специалистам — токарям и шлифовальщикам, агрономам и художникам, закройщикам и астрономам, пахарям и летчикам. В его руках были и синицы и журавли, пойманные в небе, и космические звезды, и материализованные идеалы — и все это (опыт, знания, мудрость) он щедро забрасывал в доверчивые человеческие сердца, и ему верили; то, что он говорил со знанием дела, и то, как он говорил, было абсолютно убедительным, доказательным, было и
пользой, и красотой
одновременно, а главное — было легко достижимым, без особых затрат, без ущерба для человеческих форм бытия.
И я ему тогда искренне завидовал и не стыжусь этой зависти. Он тогда не кликушествовал, а доказательно, основываясь на реальном опыте и на реальных фактах, убеждал и показывал истинный путь обновления школы, а через это обновление — и общества. Он шел и дальше: школа не только орудие воспитания детей, она всегда была и орудием борьбы за идеалы. Пятьдесят миллионов нынешних детей всего лишь через пять-десять лет станут взрослыми гражданами страны, и от них зависит не только судьба страны, но и судьба человечества. Я помню, с какой силой и на какой нравственной высоте произносились эти слова. Помню, зал был набит до отказа. Я протискивался, и на меня шипели:
— Тише! Кособоков говорит!
Мне не досталось местечка, и я приютился на ступенечках рядом с ошеломительно красивой, совсем юной женщиной. Я сразу приметил ее необычность. Лицо ее горело, глаза сверкали, губы чуть-чуть от волнения приоткрылись. Она вся была внимание. Она жила им. Это очаровательное существо (я заочно ее знал, это была Оксана), это восхитительное создание, я боюсь вымолвить это гнусное словечко, но она была его любовницей, «изваянием из вологодского масла», любительницей поджаристых корочек. Глядя на нее, я тоже чем-то зажегся, весь утонул в ее экспрессии, спросил напрямик, что подтолкнуло, не знаю:
— Вы его любите?
Она даже не повернулась в мою сторону. Она тихо сказала:
— Разве его можно не любить?
И вот тогда в моей отвратительной душонке все и сжалось: обо мне никто так никогда не скажет. О себе и об Оксане Эдвард пел: «Он был титулярный советник, она генеральская дочь…» Оксана не была генеральской дочерью, хотя отец ее занимал где-то на периферии высокую должность. С отцом у нее вышел конфликт, отец порвал с семьей, женившись на какой-то юной санитарке, а Оксана уехала из крохотного южного городка, имея два образования — музыкальное и педагогическое, массу самых различных достоинств: она была и пловчихой, и наездницей, и альпинисткой, и байдарочницей, одним словом, о такой педагогине можно только было помечтать.
Она уехала из провинциального городка с определенной целью — покорить столицу и устроить свою жизнь самым наилучшим образом. Как это будет выполнено, Оксана точно не знала, но она верила, что найдет спутника жизни, непременно талантливого, рядом с которым разовьются все ее могучие дарования. Первым, кто признался ей в любви и вскоре стал мужем, был художник-горбун. Художник оказался злобным и мелким человеком. Если у него что-то не получалось в живописи, он прямо-таки бесился и во всем обвинял Оксану, кричал, что нельзя одновременно служить богу и дьяволу, что он без нее был чист, как икона, а с нею погряз в какой-то ерунде и чертовщине. Нет, Оксана ушла от горбуна не потому, что тот оказался не-Лотреком и не-Мусатовым, а потому, что ей опротивела атмосфера злобности. Тем не менее брак с художником дал ей возможность прописаться в столице и даже удачно разделить двухкомнатную квартиру на две однокомнатных. И здесь тоже надо заметить: не правы были те, кто говорил, будто Оксана обобрала мужа. Это не так. Взнос за двухкомнатную квартиру был сделан из средств Оксаны: своей единственной дочери отец в свое время подарил какую-то приличную сумму, так что именно благодаря Оксаниным деньгам и была куплена двухкомнатная квартира и горбун тоже заимел настоящее жилье. После развода с художником Оксана вступала в так называемые гражданские браки, поживем, дескать, присмотримся, а потом будет видно, но и эти гражданские браки очень быстро распадались, поскольку уходила любовь. Надо сказать, она была гордым человеком. Она хотела жить на свои средства, мечтала быть независимой. Поиски постоянного заработка привели ее в знаменитую кособоковскую школу. А увидев Эдварда, она влюбилась и вскоре стала приметным педагогом в его учреждении. Оксана решала для себя вечную проблему: жить для мужа, для семьи, или для себя, для своего творчества. Иногда ей казалось, что она готова посвятить себя полностью любимому человеку, если бы этот человек стоил того.
В тот день, когда я познакомился с нею, она восхитила меня своей отвагой. После критического выступления Эдварда на трибуну вылез профессор Григорьев, отличный оратор.
Он вступился за честь академического мундира. Тоже, кстати, говорил о культурно-исторической практике, Культура, я приметил, это тот кляп, которым можно заткнуть любую пасть. Стерпит. Не культура, разумеется, а пасть. Любая. Так вот, Григорьев стал этак ловко доказывать, что все, о чем здесь толковал товарищ Кособоков, все это уже было в лучшем виде, в разных начинаниях. И стал сыпать примерами, источниками, адресами конкретного опыта. Оксана встрепенулась, ее лебединая шея вытянулась, изящные ушки едва не лопались от розовой горячей прозрачности.
— Что он говорит! Да как он смеет! — кричала она.