Страница 37 из 220
А Григорьева слушали. Всегда, когда в зале пахнет скандальчиком, всегда слушают: что же будет? И наблюдали за Эдвардом. Он места себе не находил. Надо сказать, он в таких ситуациях несколько торопился, мельтешил. Он и мне об этом говорил: «Тебя ушибы мобилизуют, а меня подкашивают, хотя, видишь, не ты борец, а я…» Так вот, борец заерзал, засуетился… В выступлении Кособокова было одно не то чтобы скользкое, а пикантное местечко. Он рассказал, как с одним трудным подростком, имевшим несколько приводов в милицию, он никак не мог справиться, а однажды сказал ему: «Айда в баньку». И там он подростку спину потер, и подросток своему директору тоже потер спину. Они основательно попарились и вышли из бани друзьями… Так вот этот эпизод и использовал Григорьев. Он заметил не без игривости: «Тут нам товарищ Кособоков о новых методах и приемах рассказывал, но, к великому сожалению, они не все применимы, ну, например, этот прием с хождением в баню… Конечно же, может быть, товарищу Кособокову и есть что показать ребенку в бане…» В зале засмеялись, и бедный Эдвард не находил себе места, и в этом гвалте и хохоте вдруг раздался звонкий голос Оксаны. Она встала:
— Как можно нести такую пошлость нам, учителям! — Зал рассматривал юную заступницу. Зал был очаровав ее смелостью и красотой. А она настаивала: — Я требую удалить выступающего. Политехнический музей не место для непристойностей. Мы, учителя, не потерпим… И это не мое только мнение!!!
И зал зашумел, и Григорьев пытался что-то сказать в свое оправдание, а толпа орала: «Хватит! Регламент!»
А потом снова вышел Кособоков, и зал встретил его аплодисментами. Потом Кособоков произнесет в узком кругу царские слова: «Мой народ любит меня!»
И тоненькая Оксана обнимет его при всех, и снова горькая зависть забьется у меня под ложечкой.
Что же еще нужно было ему, когда все вот так в руках, когда в таком счастье человек купается?! Нет, эта великая радость обладания была для него не в счет! Другие блага маячили у него перед глазами.
14
Я хотел дружить с ним. Жаждал истинной дружбы. И про себя отметал все неистинное в нем. И не говорил ему об этом. В этих моих тайных подсчетах и обнаруживалась — я это теперь понял — моя подловатость. Кстати сказать, приметил я такую штуку: стоит человеку зарекомендовать себя в чем-то, даже добиться признания, как тут же доброжелатели и единомышленники начинают копать. И что ищут? Изъяны. Главным образом изъяны. И эти ищущие успокаиваются, когда их находят. Это относится не только к живым. Мне один педагог с радостью заметил однажды: «Думал, у Пушкина, или Достоевского, или у Булгакова не было нравственных компромиссов. Я успокоился, когда нашел у них «проколы». А природа этого успокоения проста: раз великие шли на сделки с совестью, значит, и мне можно.
Эдвард всегда прислушивался к тому, что о нем говорят. Даже спрашивал:
— Ну какой еще слух обо мне пустили?
Однажды только он вышел из себя, когда слух был совсем отвратительный, будто он допускает разные финансовые нарушения и даже не гнушается взятками в виде различных презентов.
— Это все «лошадки» Лариона, — сказал он зло, и голос его стал сипеть.
Всегда, когда он волновался, голос делался сипловатым. И совсем уже сипел, когда он говорил о своих бывших единомышленниках. И здесь возникал главный вопрос, который всегда мучил Эдварда: что ставить на первое место — отношения между людьми или деятельность? Своих прежних единомышленников Святко, Анохина, Рогова и Качурина он терпеть не мог: они предали его (он был уверен, что именно они дали материал о нем для фельетона).
И эту четверку тоже всю жизнь почему-то беспокоила дальнейшая судьба Кособокова. Они следили за прежним своим кумиром. Интересовались его жизнью, его падениями.
Я спросил однажды у Святко:
— А почему Эд почем зря критикует весь педагогический Олимп, а они его зовут делать доклады?
— А что им остается? Эдвард — один из немногих, кто знает, что такое реформа и как ее нужно делать. Ведь сейчас что получается: у кого ни спроси: «А в чем суть реформы?» — никто не ответит. «Больше связи с жизнью» — это, знаете ли, так общо.
— Ты считаешь, что Эдвард знает?
— Еще бы!
— Но ему не дадут заниматься реформой, — сказал Анохин.
— Почему?
— Да потому, что на учебники, методы, содержание обучения, на все частные методики существует жесткая монополия. Возьмите, к примеру, физику или русский язык. Кособоков вместе с нами разработал систему, которая дает возможность эти предметы проходить в два раза быстрее. А освободившееся время заполнить занятиями, всесторонне развивающими личность ребенка: искусство, производительный труд, игры, спорт и т. д. Выгодно всем: государству, семье, ребенку. Нужна самая малость: эти три тысячи человек уважаемого вами научно-педагогического и учебно-методического Ведомства должны сказать: «Дорогой товарищ Кособоков, мы с этого дня уступаем вам место, а вы с товарищами Святко, Качуриным, Роговым и Анохиным внедряйте свои системы. Мы уничтожаем наши устаревшие методики и переходим работать в сферу производства: кто маляром, а кто слесарем. Справедливость должна восторжествовать. Отныне мы поняли и осознали, что по-настоящему творческого работника надо ставить в более выгодные условия», — Святко зло рассмеялся.
— Святко прав, — добавил спокойно Анохин. — Они будут стоять насмерть. Даже если бы явился человек, который сказал: «Я всем пятидесяти миллионам детей дам самое лучшее развитие и воспитание в мире», — все равно они бы не согласились.
— Ну и как же, по-вашему, дальше будут развиваться события в системе «Кособоков — наука»? — спросил я, тем самым подливая масла в огонь.
— Никак, — ответил Рогов. — Наука Кособокову нужна, чтобы стричь купоны.
Рогов был прав.
Я вспомнил, каким красавчиком возвратился Эд из Парижа, где он был в длительной командировке. Какие великолепные костюмы, плащи, рубашки, запонки, галстуки были на нем.
— Все от Диора, господа! — объявил он, ликуя и блаженствуя.
Он тогда блистал. Но в этом блеске уже не было того буйства жизни, таланта, наконец, любви, какие были у него в те времена, когда он ходил в широченных шевиотовых штанах, парился в бане с ребятишками, щедро отдавал себя людям и был любим Оксаной.
15
Из личного архива Кособокова
Я нашел рукопись, на которую лишь намекал мне Кособоков. Эдвард в этой рукописи сохранил некоторые подлинные фамилии, в частности, фамилию своего брата Валентина.