Страница 35 из 220
Вообще когда Кособоков стал заведовать отделом в Научном Ведомстве, он резко изменился, постоянно кого-то подозревал, часто сообщал мне заговорщицки: «А знаешь, кто-то опять против меня пену гонит». Иногда мне делалось не по себе, когда он от практиков-соисполнителей прямо-таки требовал, чтобы они публично ссылались на его идеи. И меня поджимал:
— Напрасно ты не хочешь взять на вооружение мою концепцию.
— Я уже взял, — мычал я.
— То было по другому случаю, здесь совсем другая проблема…
Я скрипел зубами. Святко — теперь уже учитель в моей школе — пояснил мне:
— Кособоков перетянул тебя в столицу и хочет, чтобы ты работал на него.
— Но я же и работаю.
— Он хочет союза лошади и всадника.
— Я предпочитаю союз двух лошадей, — пояснил я, а про себя подумал: «Он не понимает, что человеку нужна свобода и честность. Он добивается моих унижений и подхалимства. Не радуется моим успехам, хотя мы делам с ним общее дело».
Кособоков действительно не радовался моим успехам. Он злился, когда я в чем-то его обгонял. Бесился даже, когда я стал штудировать философские книги:
— Не там ищешь!
А я общался с детьми и видел, как же недостает и им и мне настоящей культуры.
Читал по ночам. И от этого светлел, и днем на мой свет шли дети. Я им рассказывал про все и всех: Македонского и Цезаря, Боттичелли и Савонаролу, Макиавелли и Борджиа, Наполеона и Фуше, Достоевского и Толстого, Камю и Сартра, Гессе и Хаксли, я рассказывал им про философию дао и дзен-буддизм, про утопистов и диалектику Гегеля, я втолковывал им великую Марксову идею о совпадении самоизменения личности и преобразования обстоятельств, приводил известную «полемику» Луначарского с Фихте и Достоевским, размышлял с детьми о поэтике Бахтина, о даре Пушкина и Моцарта, о нравственных поисках в современной литературе.
Я заходил в слесарные мастерские, когда близилось у ребят окончание рабочего дня, и они обступали меня со всех сторон, и Боря Кривов или Женя Кременцов спрашивали:
— Неужто здесь связь есть напрямую: сделал что-то для людей — и тут же твоя душа в чем-то изменилась…
— Нет, — улыбался я, — эти процессы взаимосвязи крайне сложны, но только таким образом можно что-либо изменить и в человеке, и в обстоятельствах.
Старшеклассники слушали и не хотели уходить на ужин.
Под впечатлением добрых бесед с детьми и подогретый жаром философских открытий, я мчался к Кособокову, чтобы поделиться с ним своей радостью.
— Послушай, старина, какая мысль, — говорил я ему. — Культура мыслится мне, как развернутый во времени мир человека. А человек, то есть личность, — и есть развивающаяся культура.
— Ну и что? — спросил он, переворачивая в духовке гуся. Он был кулинаром высокого класса. Его жареные гуси с яблоками и черносливом были неповторимы. Он мог один съесть целого гуся. Но предпочитал съедать его в обществе женщин.
Вот и в этот раз он жарил гуся не для встречи со мной. У него еще было немного времени в запасе. Он так мне и сказал:
— Полчасика поболтаем. Не больше. У меня свидание. Видел, я купил голубой мохнатый палас для тахты. Моя красотка на нем смотрится как изваяние из вологодского масла. Так о чем ты?
— Это формула. Смотри, что говорит Фурье. Истинное равенство может быть установлено при учете трех величин:
капитала, труда и таланта.
Общество будущего будет распределять по тому, что человек заработал, неважно, кто он, ребенок или женщина-мать, и это — арифметическая задача, говорит Фурье, а не проблема творческого духа. Гордиев узел социетарного механизма в искусстве удовлетворять каждого по труду и таланту. Причем, заметь, у него, да и у всех великих твоих предшественников, производительный труд соединялся не только с учением, но и с игрой, искусством, гимнастикой, развитыми формами общества. То есть культура зафиксировала именно эти условия, и если их не учитывать, то оборвется нить культурно-исторической практики, а следовательно, разрушится и человек.
— Ну и набрался же ты этой фанаберии. Мне от нее на работе спасу нет, а ты еще и тут меня достал. — Он перевернул гуся и стал его обильно поливать жиром. — Главное, чтобы корочка получилась. — И пропел: — «Там пахнет корочкой такой поджаристой, за занавескою движенье рук…»
Я обиделся. Замолчал. Он это понял. Резко захлопнул духовку. Вытер руки марлевой тряпочкой. И сказал серьезно:
— Кому сейчас нужен Фурье? Ну кому он нужен?
— Мне не Фурье нужен. Мне сегодняшний день нужен. Ты один из немногих, кто знал эти механизмы связи труда и учения, может быть, лучше, чем старик Фурье. Говорят, сейчас на Западе новая вспышка фурьеризма. Ребенок должен спасти мир, человечество. Вот самая современная из формул. Мне да и тебе нужна не просто педагогика как некая методика. Нам нужен инструмент обновления человека. Инструмент спасения мира.
— Я нуждаюсь в других инструментах, — рассмеялся Кособоков. — Ларион меня преследует по пятам, и мне не под силу от него отбояриться. Старики спускают меня, как гончего пса, на всех неугодных им. Я лавирую, как последний сукин сын — и в этом вся моя культурно-историческая практика. Вот разделаюсь с Ларионом да освобожусь от старцев, а потом…
Не получилось второй жизни…
И первая скомкалась. И все же в ней было много обещающего. Я все время думаю: к нему предъявляли завышенные требования. От него ждали. И Кособоков знал об этом. Эти людские ожидания подстегивали его. Согревали. У него все было, чтобы стать большим педагогом. Все, кроме стойкости, терпения и готовности к страданиям. Он ненавидел бедность. Не мыслю Кособокова в рубище пророка. При первом удобном случае он ринулся что есть силы за жизненными благами: приварки, надбавки, чеки, валюта, должности, звания — какие там к черту пророчества! А толпа их ждала — иначе прочь с пьедестала. Беспощадность этого мира знал Кособоков. Поэтому — продержаться даже ценой обмана. Во что бы то ни стало! Наобещать. Нагородить три короба — а там… А было ведь время, когда он творил, когда ему верили, и его слова звучали, как пророчества: