Страница 34 из 220
— О, знаете, среди этих детей попадались такие звереныши, что хуже заклятых врагов… — И он в десятый раз начинает рассказывать мне, как выкормыши некоего кулака Степана Савченко вступили с ним в борьбу. И одного из них они вынуждены были пристрелить…
Неожиданно я задаю и такой вопрос:
— А что, трупы на Колыме сжигали или закапывали? Вот те, которые штабелями лежали в лагерях?
— Тут я читал, что будто земля не принимала трупы. Это чепуха. Земля летом оттаивала, и трупы закапывали. А сжигали редко, потому что жалко было расходовать горючее.
— Раздевали трупы или в одежде сжигали?
— Вы как мой брат. Эдвард тоже все пытал меня, да как судили, да как допрашивали, как казнили, как сжигали.
— А знаете, для чего он пытал? — спрашиваю я.
— Для чего?
— Искал в себе убийцу…
Я с Эдвардом говорил о Васе Никобине, когда Никобин действительно стал автомехаником и шофером дальних рейсов. Он разыскал меня, привел ко мне свою жену и своих ребятишек, и когда сидели за столом, все время он приговаривал:
— Вот кто спас меня. Вот кто сделал меня человеком. — И плакал.
А когда я Эдварду рассказал об этом, он заметил:
— Ну вот, а ты все терзаешься… Мы имели дело с жестоким материалом, с жестокими ценностями и с жестоким временем. Приходи ко мне на лекцию завтра, буду об этом говорить.
Я присматривался к тому, как его слушают. Нет, все же прежнего Кособокова не было. Да, он и теперь был ярок и красив. Но тогда, в пятидесятые, он был другим. Тогда он хотел быть праведным и говорил на языке практиков. На языке их забот и страданий. На языке их открытий и надежд. Педагогическое дело особое. Оно питается исключительно нравственными началами, помноженными на культуру, или, как говорят философы, на культурно-историческую практику, которая всегда была связана с борьбой за идеалы. Ее пути пересекали костры, на которых сжигали инакомыслящих, застенки, в которых пытали и казнили; ее тропы пробивались через жестокое невежество и махровое чванство. И тот, кто отступая, предавал истину, неизбежно сходил с тропы.
Теперь же Кособоков будто против своей воли защищал то, что ему дорого. Он спрашивал своих слушателей:
— А что мы с вами делали и двадцать и тридцать лет тому назад? Строили новую социалистическую школу. Строили вопреки всему. Вопреки застою. Мы создавали плацдармы для будущих открытий. Здесь присутствует мой коллега Владимир Петрович Попов. Я помню, с какой нравственной силой, с каким великим мастерством он избавлял детей от пороков, от моральной ущербности. Я видел, как детский коллектив в его школе, боролся за утверждение высших ценностей в душе каждого ребенка! И за это мастерство, за этот созданный им опыт я готов преклонить перед ним колени. Но я не могу ему простить сегодняшние зигзаги, когда он вместе с водой выплескивает и живого ребенка. Товарищи! Мы против сталинизма, но мы никому не отдадим на поругание нашего великого педагога — Антона Семеновича Макаренко! Мы никогда не откажемся от его педагогики параллельного действия! У нас нет путей возврата к пресловутой парной педагогике!
В тот вечер я не стал дожидаться Кособокова. Ушел сразу, как только закончилась лекция.
А по дороге все думал о том далеком времени, когда мы с Кособоковым были полны решимости защищать самые высокие человеческие ценности, чего бы это нам ни стоило.
Помню, как он страдальчески беспомощно рассказал о себе:
— Все! Крышка! Уже заготовлены решения, чтобы закрыть мою школу и прекратить эксперимент. Через месяц здание школы отдадут профессионально-техническому училищу, а меня предадут анафеме.
Я молчал. Я восхищался и его мужеством, и его гражданской смелостью, и его готовностью к мученичеству.
…В какое время наступил тот момент и тот перелом, когда он предал себя?
Думаю о нем, а на самом деле размышляю о себе. Человеческое мужество однотипно и не имеет аналогов, и только отступничество вариативно, ибо всегда ищет ходы для своего самооправдания.
Не только к нему, но и ко мне пришла предательская сытость, и как она вкралась в мое нутро — ума не приложу.
Помню, как горел я, создавая свою школу, как ночей не спал, читал книги тогда с единственной целью, чтобы не упустить чего-то из сокровищницы духовной, чтобы моя школа была предельно приближена к идеалам.
Не только к Кособокову, но и ко мне пришла беда. И мою школу-интернат расформировали. Приняли решение отдать здание под школу для умственно отсталых детей, число которых росло с катастрофической быстротой.
Позднее я подытожил: способы расправы над ищущими педагогами многочисленны, но они, в общем-то, укладываются в несколько шаблонов. Первый — расформирование, когда от школы не остается и следа. Здание отдается в другое ведомство, а учителя рассеиваются по различным педагогическим точкам.
Второй — повышение в должности: человека переводят на другую работу, чтобы навсегда оторвать его от детей, от творчества. Третий вариант — снять с поста и записать в трудовую книжку какую-нибудь гадость, а для этого расставляются сети, чтобы «подловить» на чем угодно: на промахах и увлечениях, на неточностях или морально-правовых изломах.
Четвертый прием связан с дискредитацией педагога как специалиста: не знает, не умеет, некоммуникабелен, делает не то, результаты не те.
И наконец пятый, последний способ — самый жестокий: обвинение в политических ошибках, в идеологической диверсии, в «ненаших» взглядах, в несоветском воспитании.
Мне довелось испытать все пять изгнаний, и мне не хотелось бы на них останавливаться подробно. В последних четырех активное участие принимал и Кособоков. Странная диалектика получалась в моих с ним отношениях. Он добивал меня и всякий раз, когда я уже был повержен, помогал мне подняться, устраивал на работу, содействовал в том, чтобы я успешно начинал новый педагогический эксперимент. Он хотел, чтобы я работал на него. Не понимал, что работать можно только в одном случае: если есть свобода творчества, если имеешь право даже на
13
Поразительная штука — человеческие отношения. Иной раз чем ближе к человеку, тем больше неприятностей он тебе делает. Кособоков любил меня, но никогда не упускал случая подсечь — этак незримым хлыстом по ногам. Для чего? Чтобы на место поставить. На пару ступенек вниз чтобы я скатился. Чтобы занижение не грозило ему, Кособокову.