Страница 33 из 220
Самоотчеты за неделю были предельно краткими. Отчитывались экипажами, поскольку шла игра «Кто в дружбу верит горячо». По этой игре каждый экипаж (шесть-семь человек) намечал общую и индивидуальную программу деятельности. У каждого ребенка должен быть свой план жизни и свои способы реализации заветной мечты.
— Мой ежедневный рабочий день — пятнадцать часов, — докладывал Жора Иваненко. — Я хочу быть авиаконструктором, потому мне много времени приходится уделять авиамоделированию. Сейчас я завершаю работу над моделью вертолета И-16. Я дополнительно занимаюсь математикой и физикой. Для меня разработал Иван Петрович Максимов, наш физик, специальную углубленную программу. За эту неделю я написал два пейзажа и одно стихотворение. Эта художественная деятельность не только расширяет мой кругозор, но и учит меня по-другому видеть мир.
— Мне не хватает времени, — рассказывал Коля Супрунов, — хотя я каждый день занимаюсь и работаю по пятнадцать с половиной часов. Тут приезжали из Москвы инспектора и говорили, что нам устроили каторгу. А мы им ответили: «В Царскосельском Лицее воспитанники сидели за партами пять часов в первой половине дня, и пять во второй, а остальные свободные пять часов читали художественную литературу и занимались творчеством. А Эдисон и Вернадский в свои четырнадцать лет работали по пятнадцать часов. Ленин и его брат Александр без выходных — по шестнадцать часов. Только здесь, в школе, я понял, что значит ценить время.
У меня в неделю уходит на занятия производительным трудом до двадцати часов— из них двенадцать на свиноферме и восемь на огороде. Я хочу заработать право на поездку к Черному морю. Люблю море больше всего в жизни, — это Света Маленкина.
Настал черед и Васи Никобина.
— Я еще не выбрал себе профессии, но очень хочу быть автомехаником или шофером в длинных рейсах… — Вася вдруг потупил глаза и заплакал. Все было понятно, почему он плачет, и ответственный дежурный Жора Иваненко сказал:
— Василию Никобину, будущему автомеханику и водителю машин в длинных рейсах, наш интернатский… привет!!!
— Привет! Привет! — закричали дети, и музыканты заиграли туш.
Я искоса поглядывал на Кособокова, который приговаривал, думая о чем-то своем:
— Недурно, брат, недурно.
* * *
Наступила самая торжественная минута нашего коллективистского шабаша. Небо было темным, и ветер шумел в деревьях, и искры от костра описывали длинные дуги.
— Мы сжигаем прошлое Василия Никобина, — говорил Жора Иваненко. — На этом костре испепелится прежний Вася: дотла сгорят и исчезнут его бывшие мысли, прежние воспоминания, желания, интересы, связи. Сегодня в этом огне родится новый человек, будущий автомеханик и водитель длинных рейсов Василий Никобин. Наш замечательный товарищ и друг Василий Никобин проявил огромное мужество, сумел преодолеть отрицательные черты, сумел победить в себе прежнего человека, которого мы сегодня сожжем. Последнее слово прежний Вася Никобин скажет после того, как ценности будут вручены нашим дорогим гостям. Поручается возвратить ценности, взятые на хранение, нашим оступившимся товарищам Гарику Фазулину, Василию Никобину, Олегу Овчаренко и Петру Самохину. Музыка!
Музыканты сыграли туш, и дети вручили на белой тарелочке ценности, принадлежавшие гостям. Гости удивленно переглядывались, а Жора Иваненко продолжал:
— Мы макаренковцы, и наша традиция сжигать прошлое требует дать клятву…
— Я клянусь… — сказал Гарик Фазулин
— Я клянусь, — тихо прошептал Петя Самохин.
— Я клянусь, — произнес клятву Олег Овчаренко.
— Я… — И дальше ничего не мог сказать Вася Никобин: рыдания сдавили ему горло. И он шагнул в костер…
Я подбежал к Васе, взял его за плечи и сказал:
— Я позволю себе передать то, о чем говорил мне Вася, когда мы беседовали с ним всего лишь два часа назад. Вася переживал и думал не о себе, а о нас всех, о коллективе! Он думал о том, как он будет смотреть в глаза и товарищам, и педагогам, и гостям. Он боялся, что коллектив не примет его к себе. Но в этом и состоит наша великая сила, что мы умеем быть и беспощадными и бесконечно добрыми. Поклянемся же, ребята, и мы, что всегда будем любить нашего товарища Василия Никобина. Всегда будем помогать ему и его друзьям, тоже оступившимся, Гарику Фазулину, Олегу Овчаренко, Петру Самохину!
— Клянемся! Клянемся! Клянемся!
Оркестр снова сыграл туш, и Вася Никобин первым ступил в костер…
Пламя подхватило прежнего Васю, замерли дети, притихли взрослые, а я тихо стал говорить о том, что судьба Васи трудна и невыносимо мучительна, героически погиб его отец, погиб, спасая технику и товарищей по забою, погиб, оставив сына навсегда сиротою, в тяжелом состоянии его мама! Она в больнице, и мы завтра же немедленно отправим ей гостинцы, а в конце недели к ней съездит и сам Вася. Когда я стал говорить, как тяжело быть в этой жизни одинокому, как страшно не иметь близких товарищей, которые могли бы тебе помочь в трудную минуту, на мои глаза навернулись слезы, и мое волнение всколыхнуло детей. Пламя, должно быть, от этого еще сильнее стало метать искры в разные стороны. Я стал говорить о том, насколько дорог мне Вася и не только мне и каждому педагогу, но и каждому ребенку нашей прекрасной школы. И если бы надо было отдать жизнь за Васю, шагнуть в этот костер, то никто из нас не задумался бы даже — сделал это. Мы любим Васю, говорил я, потому что в нем узнаем себя, узнаем наши беды, наши надежды, наше прошлое. Здесь я не смог удержаться от слез, заплакали и дети.
Я обнимал Васю Никобина и говорил ему:
— Все будет хорошо, Вася. Все будет хорошо, дорогой…
Сегодня, когда я вспоминаю эти педагогические ситуации, так понравившиеся Кособокову, стыд жжет мою душу. Как же я не понимал всей гнусности происходящего! Всей бестактности этих криков, слез, костров, коллективных манипуляций с огнем, с человеком, с прошлым.
Читая Макаренко и его соратников, я снова и снова нахожу те места, где он описывает этот обряд предания огню…
Перед ним стояли дети — жертвы репрессий, убийств, предательств, доносов, и им говорили: «Забудьте ваше проклятое прошлое. Забудьте ваших отцов и матерей, это кулацкое или интеллигентско-троцкистское охвостье, вы вырастете новыми людьми, с новыми социалистическими биографиями, и ваши души с точностью до микрона просчитают необходимые движения к великому коммунистическому будущему!»
Я говорил об этом с Каспировым. Спрашивал:
— А что делали с детьми тех, кого арестовывали, казнили, высылали?