Страница 32 из 220
«Мне до личности нет дела, а на самом деле я имею дело только с личностью» — это уже мой подтекст и моя трактовка макаренковской формулы «советская педагогика — это преимущественно педагогика параллельного действия». Вот и пошли развиваться эти две параллельные линии: я в голове прокручивал, так сказать, внутренним взором некую линию или траекторию развития событий, это моя собственная линия — мои мысли, мои переживания, мой гнев, моя озабоченность. А параллельно с моей линией мой воспаленный мозг намечает и кривую движения коллектива: вот на ней показался Никобин. Он бредет к забору, не соображая, что же с ним происходит. Линии не то чтобы пересекаются, какие же они тогда параллельные! — а сближаются на некоторое мгновение, это когда я касаюсь Никобина, когда шепчу ему: «Ах, какой же ты молодец. Как правильно ты поступил, что назвал своих соучастников. Теперь, друже, тебе их надо назвать на собрании. А то нехорошо получится. Сказал мне, а это вроде бы ябедничество. Надо жить честной, открытой жизнью. Все в коллективе и для коллектива». Потом на эту линию выходят Жора, Супрунов и Петров. Здесь события уже развиваются самостоятельно. Но все равно моя воля как бы присутствует в коллективных движениях детей. Я за кадром. Я незрим. И я присутствую. Либеральная авторитарность должна все знать, все видеть, все слышать. Как тут обойдешься без доносительства. Прямого, искреннего, заинтересованного. Это теперь стали называть доносительством. А тогда мы такого слова не знали. Называли это явление общественной активностью. Она, как правило, состояла в том, чтобы вовремя выявить нарушителей — воришек, хулиганчиков, списывающих контрольные, грубиянов, ленивых, нерадимых, неопрятных, одним словом, тех, какие не нужны, — и их всех на середину, на параллельное воздействие. Дети активничают, а мы, взрослые, в стороне, нельзя своим опытом сковывать детскую инициативу, пусть учатся жить не скопом, нет, дружной семьей, где один за всех, и все за одного. И тихо чтобы было все. Весело!
Мне сначала Кособоков заметил, когда пропали деньги и ножички:
— Ну ты и развел свои фанаберии! Нельзя наверняка говорить коллективу что-либо, если ты не уверен в выполнении своих обещаний.
— А я уверен.
— Брось, — сказал он, улыбаясь. — Я же не вчерашний. Секу ситуацию.
— Плохо сечешь.
— И вообще, нельзя выносить на собрание то, что не подкреплено общественным мнением. Нельзя серьезные вещи превращать в фарс. А то придумал — денежки на тарелочке с голубой каемочкой принесут, сохранность имущества. Это неуместные штучки.
— А что надо было делать?
— Надо было вызвать по крайней мере возмущение, гнев коллектива!
— Я предпочитаю не нервировать попусту коллектив. Дети должны постоянно ощущать мажор. Мажор и еще раз мажор — в этом для меня все!
— Домажоришься. Помяни мое слово.
Этот разговор состоялся до того, как Вася Никобин открыл свой клад. А продолжение разговора с Эдвардом у меня произошло после ужина.
— Сколько сейчас на твоих? — спросил я у Кособокова.
— Уже все. Девятнадцать ноль-ноль.
— Еще две минуты. Впрочем, тарелочка с голубой каемкой уже стоит на месте. Ты сходи к ребятам в комнату самоуправления, послушай, как они там рассуждают, а я не могу, мне надо тут один сюрприз для вас организовать. Сегодня у костра с ребятишками посидим…
Кособоков после рассказывал мне:
— Ну, брат, многое я повидал в жизни, но такого… Прихожу в эту вашу самоуправскую комнату. Первым делом вижу тарелочку с голубой каемкой, а на ней две трещницы и два ножичка. Посредине юный уголовничек.
А этот мордастенький, кажется Жора, рассуждает: «Пойми ты, Вася, не нужны нам сейчас твои деньги и твои ножички, не про это сейчас. Мы хотим, чтобы ты нам помог. Коллективу помог. То, что ты еще два раза украдешь, это всем нам известно, а вот как ты поведешь себя сегодня на сборе, этого мы еще не уяснили». — «А чего я это два раза украду?!» — возмущается Вася. Кособоков замечает по этому поводу: — Этот макаренковский прием и я частенько использовал. Но я впервые вижу, чтобы дети были так приучены пользоваться макаренковской методикой.
— Суть коллективистского воспитания как раз в этом и состоит, — говорю я, — обучать всех воспитательной практике.
— И как же ты обучаешь?
— А вот это трудно объяснить. Тут какие-то штуки, которые напоминают атомистику: ядро, сцепления, формулы, чуть добавил, чуть подтолкнул — и пошло, поехало. Надо точно знать пружины общественного развития.
— Фантастика! Я спрашиваю у ребят: «А как вы нашли деньги и ножички?» А они говорят: «Доверие. Мы доверили Васе Никобину раскрыться. Он и раскрылся. Так это было, Вася?» Этот Вася кивает головой. Я у него спрашиваю: «Ты по доброй воле раскрылся?» Он кивает головой: «По доброй». Ну это ладно, дети в конечном счете всегда могут найти вора, а вот что они потом стали выделывать, как они стали говорить с Васей, — вот это, брат, штука! Там был момент, когда Вася едва не потерял сознание. Он ревел как резаный, а Жора ему говорил: «Это хорошо, что ты плачешь. И запомни, мы тебе поможем заслужить доверие коллектива. Поможем тебе почувствовать нашу дружбу, только ты должен помочь нам. Ты сегодня на костре выступишь перед ребятами. Поручаю Петрову и Супрунову подготовить Васю Никобина к сбору…»
— Вот кто-то из твоих говорил, что у меня нет индивидуальной работы: Вот это и есть работа с личностью, — похвастал я.(И ведь совсем не чувствовал в то время, сколько во всей этой ситуации было зла, сколько нравственной порчи! Макаренко был увлечен!..)
А Эдвард все восхищался:
— Я хотел присутствовать на беседе ребят с Васей Никобиным, но они мне сказали: «Этого никто не должен видеть. Это тайна». Они обняли Васю и ушли в садик. Я видел, как они минут двадцать мирно беседовали друг с другом, а потом пошли на площадку и стали играть в теннис. Причем, что я заметил, им тут же другие дети уступили ракетки. Я спросил у ребят: «А почему вы уступили им ракетки?» — «Им же работать надо», — отвечают. «Как это работать?» А они рассмеялись: «У них работа с Васей, не видно разве?»
А вечером я еще раз продемонстрировал Кособокову детскую самостоятельность. Отряды сами пришли на костровую. Спели несколько песен. К нам с Кособоковым подошел Жора Иваненко.
— Приглашаем вас послушать наши краткие самоотчеты.
Я заметил Эдварду:
— Это принципиально важно для нашей системы. Впервые развернуто ставим проблему развития способностей в коллективе.