Страница 31 из 220
— Но это же ужасно! — перебиваю я его. — Я вижу, что вы сожалеете о безвозвратно ушедших годах?
— Представьте себе, сожалею. Порядок был тогда! Не было ни спекуляций, ни бюрократизма, ни хищений, ни взяточничества. И каждый готов был отдать за Родину жизнь.
— Мне Эдвард однажды незадолго до смерти сказал: «Будь проклято то время — оно навсегда сделало нас калеками…»
— Эдвард, знаете, не всегда был достаточно принципиален в вопросах морали. От этого и его педагогическая линия постоянно колебалась… Я из-за этого частенько с ним ссорился. Дело доходило до смертельной вражды.
Я ему говорил: «Помни, Эдик, вернутся старые времена, и на нашем знамени снова засияют имена Ленина и Сталина». А он, дурак, хохотал, но не отрицал, поддакивал: «Все может быть в этой нашей жизни…» И еще я нам скажу: перечитываю сейчас Сталина, насколько же он актуален и по сей день!
* * *
Вася Никобин плакал, а я его успокаивал. Гладил рукой по вытянутому назад затылку, отчего он еще сильнее плакал. У Васи отец погиб в шахте. Мать лежит в больнице. Практически у Васи никого нет. Привезли его к нам в интернат какие-то представители профсоюзов, привезли и сказали шепотом: «Парень травмирован и поэтому заговаривается. У него, должно быть, не все в порядке, — при этом профсоюзные представители покрутили пальцами у висков. — Но парень, в общем-то, нормальный, тихий и даже ласковый, — заверяли они. — Любит рисовать и играть с малышами». За Васю ходатайствовал начальник шахты, было и предписание из облоно: «Принять и отнестись предельно внимательно». В нашем интернате семьдесят процентов ребят были примерно с такими биографиями. К тому же большинство побывало в милиции: воровство, бродяжничество, хулиганство. Когда-то Макаренко настаивал на том, что воровство есть явление правовое, а не нравственное. Ребенок лишен тех средств, которыми располагают другие, и он идет на экспроприацию… Я пытаюсь убедить в этом Васю:
— Ничего страшного не произошло. Все воруют. И я воровал в детстве. И перестал воровать, потому что понял: не выгодно.
Помню, это «не выгодно» я подхватил у Достоевского, которым увлекался тогда. Это он сказал: выгоднее всего поступать нравственно. Именно не полезно, не морально, а выгодно. Я внушаю эту мысль Васе, чтобы подвести его к выполнению самой трудной задачи — послужить делу сплочения коллектива.
— Не могу я просто так взять да и отдать эти вещи нашим гостям. Лучше, если ты сам найдешь в себе мужество и поступишь, как сильный человек, а не как двурушник, прячущийся за чужой спиной. Пойми меня правильно, — учил я. — Дело не в твоих личных раскаяниях и переживаниях, а дело в коллективе, в котором предстоит тебе не просто, жить, а строить новую жизнь. Конечно, ты совершил преступление, но ты не знал, что это преступление, и поэтому тебе важно сказать об этом другим, только таким образом ты сможешь снять со своего сердца тяжесть и жить спокойно и радостно. Ты должен сказать, что среди твоих друзей, там, где ты раньше жил, немало ребят, которые ведут нечестную жизнь, да и здесь есть такие, которые поступают неправильно, берут чужие вещи без спроса, не останавливают нарушителей, не борются за высокую дисциплину. Хорошо бы призвать ребят покончить с дурными привычками, и если при этом ты назовешь тех, кто, в частности, подсказал тебе совершить кражу или участвовать в этом деле, то это будет полезно для всех. Конечно, можно поступить и так, не называть фамилии тех, кто был с тобой, когда ты брал эти ножички и деньги, а предложить им самим набраться смелости и выйти на середину. Как тебе лучше поступить?
Вася Никобин посмотрел на меня мутными заплаканными глазами. Он ничего не понимал. Сказал:
— Это Гарик Фазулин заставил меня украсть. И еще Самохин и Овчаренко.
— Ну и прекрасно, — сказал я. Думаю, тебе лучше предложить им выйти на середину вместе с тобой. Сможешь ты это сделать?
— Не знаю.
— Как это — не знаю? Ты, Вася, не бойся. Я тебе помогу. Хочешь, я предварительно переговорю с ребятами. Приглашу Шору Иваненко и попрошу его заняться твоим делом?
— Вася пожал плечами.
— Отлично. Сейчас мы найдем Жору. И вытри нос. Есть у тебя платок? Нет. Держи мой. Чистый, дарю в знак уважения к тебе.
Через две минуты мы нашли Жору. Я объяснил ему задачу. Жора кивнул головой:
— Все понятно…
— Ты Петрова и Супрунова пригласи.
— Хорошо.
Я отозвал Жору в сторонку и сказал ему:
— И поаккуратней с Никобиным. У него припадки…
— Хорошо, — ответил Жора. Он подошел к Никобину, обнял его за плечи. — Пойдем.
Вася вдруг ни с того ни с сего стал кричать:
— Не пойду! Никуда не пойду! Пустите меня!
Жора смеялся, и Вася укусил его за руку. Жора вскипел:
— Ах, так ты кусаться будешь!
— Жора, не смей! — пригрозил я ответственному дежурному, который, как замечали многие, допускал в своей воспитательной практике «жесткие прикосновения».
— Да ничего никто с тобой не сделает. Чего ты орешь! Вот чудак. — Жора смеялся, а Вася со слезами на глазах волочил за ним свои длинные худые ноги.
Я видел, как в комнату самоуправления бежали члены Совета Коллектива Петров и Супрунов.