Страница 29 из 220
— Поведене дирижера, беспощадно требующего от личности максимальной отдачи, не есть авторитарность. Авторитарность — это злоупотребление властью, а не высокое требование. Дирижер, тренер или балетмейстер действуют на основе согласия с личностью ученика. Их требования внутренне принимаются. Они действуют в интересах личности, в интересах коллектива, если хотите, благодаря которому личность может развернуть свои индивидуальные данные. А здесь речь идет о другом, я бы сказал, о преодолении одновременно и ницшеанства, и гегельянства, как в теоретической, так и в практической деятельности.
— Но это же взаимоисключающие системы, — перебивал меня Анохин. — Ницшеанство ратует за иррационализм, а гегельянство — чистая логика. Разум.
— Сталинизм, мне кажется, взял худшее из названных философских систем, даже не взял, а искорежил какие-то основополагающие идеи, на которых и воздвиг свое неуклюжее здание. Колосс на глиняных курьих ножках, хотя ножки и тщательно упрятаны, и никому не видно, что они вот-вот подломятся. Если мы с вами создадим еще что-то подобное, то тем самым принесем вред и себе, и людям. И я бы не хотел тратить силы даже не на этот сизифов труд, а просто на вредную работу.
— Выходит, мы занимаемся вредной работой?
— Выходит так… — неуверенно сказал я, видя, как на меня готовы наброситься едва ли не с кулаками и Кособоков, и его единомышленники, а они ими тогда еще были.
* * *
Я видел, как он говорил с детьми. Как плакали дети, когда он выступал перед ними. Я читал на их лицах готовность идти куда угодно за ним.
Анализируя подобные случаи в своей педагогической практике, я вдруг увидел те проколы чисто нравственного порядка, которые мне не давали покоя. Помню ситуацию. Приехал Кособоков ко мне в школу с группой ребят. Между нашими школами установилась добрая дружба: наши дети приезжали в его городскую школу, учились работать в мастерских, а его школьники ездили к нам в село главным образом летом, чтобы отдохнуть и потрудиться на лоне природы — у нас было сто восемьдесят гектаров земли, сад, свиноферма.
— Естественно, мы и себя и детей настраивали: показать москвичам самое лучшее, что было нажито нами. И вот в первый же день приезда кособоковских ребят обокрали. Было похищено два ножичка перочинных и шесть рублей денег.
На общем собрании я шутил:
— Полагаю, что вещи наших гостей взяты на хранение. Не пройдет и двух часов, как все будет возвращено в целости и сохранности. В котором часу удобно вам получить ваши ценности? — обратился я к гостям. Приехавшие дети не знали моей иронической манеры общаться, у Кособокова был иной стиль — гости пожали плечами:
— Когда вам будет удобно…
— Когда нам будет удобно возвратить взятые на хранение ценности? — спросил я у Жоры Иваненко, нашего ответственного дежурного по школе.
— Не знаю, — улыбнулся он.
— У меня создается впечатление, что ты не уверен, что мы возвратим то, что по праву принадлежит нашим гостям?
Жора улыбнулся.
— Не уверен…
— Позвольте мне два слова, — поднялся тогда Кособоков. — В жизни всякое бывает, ребятки. Пропади пропадом они, эти ножички и эти деньги. Не надо об этом больше говорить. Мы отлично понимаем, что произошло, нам по-настоящему хорошо у вас. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом.
Могу признаться, это было педагогическое состязание, в котором я играл не лучшую роль. Кособоков, как гость, повел себя благородно, я же проигрывал вдвойне. Мало того, что мои питомцы обворовали гостей, так еще меня понесло и куражиться. Зачем? Глупо! Я искал выхода из ситуации. Очевидно, моя взволнованность передалась детям. Я всматривался в каждого ребенка… И вот тут-то — это мое состояние я потом проанализирую в своем педагогическом эссе, — именно в те считанные секунды я, мобилизовав всю свою энергию, может быть, и все свое честолюбие и всю свою веру в моих детей, обратился к детям: «Мы должны немедленно отдать деньги, вернуть гостям эти ножички, и мы это сделаем. И ты, Жора, должен сказать об этом. Сейчас должен сказать. Ну что же ты молчишь?!» Я не знаю, что происходит в такие секунды, только уже через несколько мгновений после моего внутреннего безмолвного обращения я уже знал, что Жора ответит Кособокову, защитит мое достоинство, честь коллектива.
В это же мгновение созрело и иное решение — я увидел того, кто взял деньги. Сценарий уже сложился в моей голове, и я «с точностью до микрона», это любимое выражение Макаренко, настроился выполнять все его действия. Первое, я выхватил жертву — это был новенький, Вася Никобин, мальчик с явными психическими отклонениями: у него была маленькая головка с вытянутым, назад затылком, очень длинные руки и испуганные глаза. Второе, я еще раз пристально посмотрел на Жору, и он тут же поднялся и сказал:
— Эдвард Александрович, мы разберемся и все найдем.
Жора улыбнулся, и Кособоков рассмеялся, и я улыбался, не сводя однако глаз с Никобина, который уже собирался было покидать собрание. Я кивнул в его сторону:
— Вася, подожди меня. Дело есть.
Полчаса я занимался разными делами, а Никобин стоял рядом, и моя горячая рука периодически касалась его плеча. Никобин сначала убирал плечо, но я обнимал парня все настойчивее и настойчивее. Иногда бросал ему:
— Подожди еще чуть-чуть…
Я говорил с ребятами о спортивных соревнованиях, о праздничном пироге, о новой киноленте, о каких-то мелких нарушениях второго и третьего отрядов, о меню на завтрашний день, а сам все время вел диалог с Никобиным. Неслышный никому диалог шел подтекстом:
«Ты, Вася, взял деньги. Ты взял два ножичка. Мы сейчас пойдем и принесем сюда эти штуки, — я трогал его за плечо и будто добавлял: — Ты просто не знаешь еще, как мы живем и как хотим жить. Если б ты знал, ты бы не сделал этого…»
«Не брал я ничего. Чего вы ко мне пристали?» — будто отвечал он, помогая разрезать кусок ватмана на две части. Я попросил его помочь мне. Это тоже входило в сценарий. Ненавижу допросы, разбирательства, доследования. Только непринужденное общение может подтолкнуть человека сказать горькую правду о себе. Только доверие может заставить личность раскрыться.