Страница 28 из 220
Далее был подколот еще один документ, на котором кособоковским почерком было написано: «Есть! Есть божий суд!» Должно быть, Эдвард хотел процитировать Лермонтова, но не помнил слов.
«Решение Ученого Совета НИИ педагогики УССР» от 14.05.1981 года:
«Учитывая все изложенное выше, Ученый Совет считает, что Донецкая лаборатории методов обучения не может успешно выполнять поставленные перед ней задачи по изучению, обобщению и внедрению в практику передового опыта, и дальнейшее функционирование лаборатории является бесперспективным. Ученый Совет согласен с выводами комиссии Министерства финансов УССР, которая в марте 1981 года проверяла правильность и эффективность использования государственных средств на содержание института, в том, что «вследствие большой отдаленности и недостаточной квалификации сотрудников Донецкой лаборатории методов обучения ее дальнейшее сохранение нецелесообразно», и просит Министерство просвещения УССР принять решение о ликвидации Донецкой лаборатории методов обучения как структурного подразделения НИИ педагогики УССР».
О его явно отрицательном отношении к этому уникальному научному документу свидетельствует краткое замечание в конце документа: «Подлецы!»
Эх, Эдвард, Эдвард…
Я тоже следил за Шаталовым и помню, как после разгрома его лаборатории не удержался и на одном из собраний назвал этих самых гонителей педагогических талантов «неандертальцами». И пошло гулять тогда это вырвавшееся ненароком мое словечко, на разный манер пошло выписывать кренделя и узоры:
— Тут вот говорили уже о динозаврах, — цитировал меня кто-то под общий хохот.
Мне крепко досталось тогда. Отправился я к Рискунову подписывать командировку, а он на меня уставил свои стеклянные глаза и говорит:
— Нам, троглодитам, непонятна цель командировки. — И не подписал.
Вспомнил я и перепалку, которая возникла однажды в застолье между Ларионовым и Кособоковым:
«
Кособоков
(смеясь): Я бы выдавал лицензии на отстрел этих ископаемых.
Ларионов:
И мне бы ты выдал лицензию.
Кособоков:
Ты бы в меня пульнул в первую очередь.
Ларионов:
Ты — предвидец, дорогой мой.
Кособоков
(серьезно): Никакого успеха не получится, если не открыть шлюзы для выхода педагогической и детской талантливости.
Ларионов:
Этот поток смоет и нас с тобой. Школу надо укреплять и укреплять. Тут как раз уместно помнить великое «не пущать!». Школе нужна стабильность».
Я наблюдал за ними. Рослые. Уверенные в себе. При всей вражде друг к другу они, когда надо, объединялись. И в этом единстве еще сильнее разгорался огонь их вражды. И на этом огне обугливались новаторы («чайники» и «пахари»), обгорали неугодные «лошадки». Одним словом, страдало наиважнейшее государственное дело…
12
Память вновь и вновь возвращает меня к событиям реформы школы 1958 года. Мы с Эдвардом были участниками этой реформы: мы спорили на конференциях, обсуждали новые книги, стремились по-новому посмотреть на таких педагогических титанов, как Макаренко, Блонский, Шацкий, Корчак.
Мы директорствовали каждый в своей школе и пытались создать приемлемые педагогические теории. Мы отдавали детям свою обновленную преданность и чистоту, и дети платили тем же. Наше единение — было единственным способом настоящего педагогического труда. Внешне неуправляемого, до конца непредсказуемого, подчиняющегося своей собственной диалектической логике, где так много интуиции, тайных надежд, ослепительных догадок, взлетов фантазии, всего того, что именуется творчеством. Я хотел проникнуть в учительскую душу, стремился уловить этот миг чудодейственного сближения душ взрослых и детей, распознать механизм (слово-то такое ужасное! Но я им щеголял вовсю — и это была одна из моих ошибок). Так вот, я хотел понять тайну этого «сцепления» логического и иррационального, интуиции и разума.
Я занялся изучением наиболее ярких случаев из кособоковской и моей практики. Эти случаи отражали суть той педагогики, которая захватила нас и которая все же несла в себе заряд той отвратительной скрытой авторитарности, которая порождена была эпохой, тем же Макаренко, нашим фальшивым героизмом, нашим стремлением нивелировать личность, ставить труд, коллектив выше личности ребенка. Поразительными были мои первые открытия: авторитаризм порой возникал на основе творчества, на основе высокой фантазии. В нем могли быть и интеллект, и талантливая вариативность, и расчетливая изворотливость, и бесконечный героизм. Единственный опознавательный знак этой системы — отсутствие подлинной нравственности. Авторитарная система, а в ней и педагогика, всегда, даже когда растаптывали человеческую личность, исходит из логики: все для коллектива, для народа, для нового строя.
Кособоков, когда я говорил ему при встрече в его школе о том, что и мы служим выполнению авторитарных задач, и мы предаем истину и добро, сопротивлялся:
— Ты слишком глубоко копаешь. Свихнуться можно, брат. А нам это ни к чему.
Кособокова поддержали тогда его учителя Святко, Качурин и Анохин;
— Копать в этом направлении, может быть, и интересно, но это может повредить нашим методикам, которые уже дают хороший результат, уже захватили учительство, — это Святко.
— В каждом педагогическом явлении есть и авторитарные начала, — подхватил Анохин. — Дирижер или балетмейстер всегда, чтобы добиться высокого результата, требуют беспрекословного подчинения, что же мы должны возражать против этого? Рефлексия должна быть ограничена. Работа есть работа.
— Я не собираюсь развенчивать ваши приемы и методы, — возражал я. — Но и вы, и каждый педагог должны знать, при каких условиях тот или иной прием может переродиться или дать прямо противоположный результат.
— Копательству надо положить предел. Не все надо расщеплять, дорогой. Наука, если угодно, становится безнравственной, когда идет до конца в своих притязаниях. Физики уже дошли до последних пределов, потому и поставили человечество на край бездны! А пример с дирижером великолепен! — восклицал Кособоков.
Я сопротивлялся.