Страница 26 из 220
Язык без истории, без корней, без культуры, а лишь как «форма движущейся материи» — вот идеал словесности, видевшийся Дюрингу. Но мы пережили опасность превращения живого языка в строительный материал, в этакие винтики и кирпичики, из которых будто бы и складывается живая речь и живая душа! Пережили, так сказать, теоретически. Пережили, может быть, в большой культуре.
Что же касается малых форм, а такой является школа, то здесь грамматике по-прежнему учат без всякой связи с развитием речи, без тех трех оснований языковой культуры, о которых говорили великие предшественники: умение грамотно строить устную и письменную речь; умение точно «рисовать» картины действительности и логически выражать мысли; владение художественным языком и умение развивать индивидуальные черты своей устной речи и письменной.
Поиск творческого оптимального содержания обучения был фактически закрыт в тридцатые годы. Нередко можно слышать, будто школа в то время была перестроена по типу старой гимназии. Это не так. Напомню, например, что содержание образования в гимназии было таким: 3118 часов на гуманитарные дисциплины и 960 часов на естественно-математические.
Я глубоко убежден, что современная школа нуждается в использовании опыта как дореволюционной педагогической культуры (К. Ушинский, Л. Толстой и др.), так и педагогики революционной…»
Я вспомнил, как, уже будучи руководителем Отдела Научного Ведомства, Кособоков решительно выступил против догм сталинской педагогики, подвергнул критике два знаменитых постановления ЦК ВКП(б) о школе и о педологии. Кособоков даже написал статью об этом, но его остановили Григорьев и Ларионов.
— Нельзя рубить сук, на котором сидишь, — пожурил Григорьев.
— Партия никогда не ошибалась, — строго Сказал Ларионов. — Поэтому попытку ревизовать политику партии считаю грубейшей идеологической ошибкой.
— К ярлыкам прибегать не следует, — вступился за Кособокова Григорьев. — Но, по существу, Ларионов прав. Постановления партии всегда были правильными.
— Никогда не смогу согласиться с тем, что Крупская, Луначарский и Блонский были не правы, разрабатывая комплексные программы и идею «рассыпных» учебников, позволяющих учитывать местные условия жизни ребенка…
— Идите в Центральный Комитет и там ставьте вопрос об отмене партийных решений, — отрезал Григорьев. — Можете жаловаться на нас…
Теперь я читал кособоковскую рукопись и думал о том, как же нужен тот прежний его пафос, когда он во весь голос пытался защищать по-настоящему революционные идеи в области педагогики.
«После победы Октября, — писал Эдвард, — Луначарский и Крупская конструировали новую школу таким образом, чтобы при единстве целей и принципов довести дело до того, когда бы, взяв в руки программу и внимательно перечтя ее, можно было сказать, что это не программа вообще, а программа саратовской, кубанской, среднерусской или сибирской школы. То есть речь шла о комплексных программах, учебно-воспитательных, трудовых, учитывающих региональные, национальные и другие условия учебы и труда школьников. Такой положительный опыт был накоплен замечательным советским педагогом С. Т. Шацким. Но в тридцатые годы на все опыты, подобные тому, которым располагал Шацкий, был наложен запрет, а многие организаторы таких начинаний оказались скомпрометированными, некоторые же из них за свои педагогические идеи поплатились жизнью».
Точно помню: в 1984 году Эдвард выступил с докладом на эту тему. И я его поддержал, сказал о том, что располагаю материалом, который раскрывает историю уничтожения творческих поисков в тридцатые годы. Несколько позднее я даже сделал сравнительный анализ запретительных мер и приемов, с помощью которых расправлялись с учителями-новаторами в тридцатые и в семидесятые годы.
В тридцать третьем году Сталии поручил Кагановичу «разобраться» в вопросах обучения. Каганович выполнил поручение Сталина: подготовил расправу с работниками народного образования. Об этой подготовительной работе решено было сказать на XVII съезде партии. Вот как проходил этот разговор:
«
Каганович:
Можно было бы привести много примеров, того, как часто из небольшого на первый взгляд вопроса, из простого сообщения или письма вырастают большие и важные исторические решения во всех областях нашей деятельности. Узнал товарищ Сталин, что в одной школе плохо идет обучение: дисциплины нет, учителя не уважают, плохо поставлено дело обучения детей. И вот из этого одного факта разматывается весь узел вопроса о школе и принимаются те решения о школе, которые потом сами работники просвещения по справедливости называют действительно историческими решениями.
Или вопрос об учебнике. Я не буду здесь рассказывать всю эпопею с учебниками.
Сталин:
«О рассыпном» учебнике.
Каганович:
Рассказать, что ли?
Постышев:
Расскажи, а то тут обижаются.
Каганович:
Узнает ЦК, что у детишек нет учебников! Вызывает товарищ Сталин и спрашивает: как обстоит дело с учебниками? Разберитесь. Затем на Политбюро выяснилось, что у нас постоянных учебников нет.
Сталин:
Каждый год учебники менялись.
Каганович:
Именно каждый год учебники менялись. Менялись ежегодно и программы. «Левацкие» теоретики отмирания школы доказывали, что, если мы закрепим учебник на несколько лет, это будет тянуть нас назад, а в то же время не замечали, что дети из-за отсутствия учебников малограмотны.
Название «рассыпной» учебник — это не злая издевка, не шуточное название, а официальное наркомпросовское название этого рода «учебников». Еще в 1930 году Всероссийская конференция по учебной книге постановила основными учебниками считать «краевой учебник, в частности, в форме рассыпных книг, краевую газету-учебник и общереспубликанский учебник, в частности, в форме рассыпных книг».
«Рассыпной» учебник действительно состоял из отдельных листиков по всем наукам вместе, или, как говорили, «комплексно».
Не думайте, что листки этого «рассыпного» учебника давали какое-либо систематическое знание. Нет, они просто были разрозненным справочным материалом, то есть в одном листке в одну кучу смешивались и вопросы арифметики, и русский язык, и сведения по географии, физике, общественным наукам и т. п.
Вот и попробуй учащийся на основании «рассыпных» учебных листочков иметь в голове стройное систематизированное знание.