Страница 25 из 220
Так говорил Кособоков наедине со мною. И совсем другое говорил Кособоков, когда выступал с трибуны, или делал сообщение на заседаниях своей лаборатории, или беседовал со старшеклассниками, родителями или учителями. Здесь он был абсолютно правильным, остроумным, жизнеутверждающим мудрецом и по-отечески добрым советчиком. Вот эта двойственность меня и настораживала. Я возражал:
— Ты не прав. Мы действительно изуродованы жизнью, но при чем здесь дети?! Разве они повинны в том, что мы грязны и больны?
— Они не повинны, но они со дня рождения отравлены физически и духовно. Мы воспроизводим поколение, которое будет хуже нас с тобой! Пойми ты, еще хуже, потому что к нравственным бедам прибавлены еще генетические, прибавлены и экологические. Природа самой жизни отравлена!
— На кой же черт ты занимаешься воспитанием?!
— Жить-то надо! Надо же как-то содержать свою безвыходность! Девок надо замуж отдать, ну и прочие абсурдные заботы…
Разумом я понимал, что Кособокое прав, а душа и сердце не желали знать этой его апокалипсической правоты. Я продолжал верить и в свою звезду, и в добрую звезду современного детства, и в прекрасное предназначение человечества.
Я перебирал кособоковские папки в надежде встретиться с тем Кособоковым, который порожден был пятьдесят шестым годом, когда он в ту прекрасную оттепель страны прозрел, очистился, как бы заново народился. И я нашел то, что он написал в те годы:
«Становление души — всегда тайна. И все же есть в этом сложном процессе свои законы. Мы переживаем бурное время взлета. Все хлынуло, закружилось, завертелось — настоящее половодье. Люди стараются перекричать друг друга. Если мы не научимся слышать, ничего не выйдет. Необходим спокойный, размеренный труд души и мысли. Нужна глубинная работа самопознания и познания мира. Надо нашим детям спокойно поведать всю трагическую правду о нас. Нужно вместе с детьми нам, взрослым, размышлять о будущем нашей Родины.
Духовное обновление общества происходит тогда, когда обновляются человеческие души, когда каждый отдельный человек готов к такой исповедальности, которая непременно приводит к преодолению в самом себе дурных свойств: бесчестия, лжи, рабской покорности, тщеславия, потребительства, жестокости. Самопознание и познание мира, самоанализ и мировоззрение — на перекрестьях этих двух величин высекаются искры того огня, который зажигает сердца людей. Впервые, мне кажется, эта мысль была сформулирована советским педагогом и психологом П. П. Блонским. Сталинская педагогика приложила немало сил, чтобы похоронить самую идею самоанализа. Самоанализ был вычеркнут из арсенала воспитывающих средств. Назван пресловутым самокопанием, никчемной достоевщиной, буржуазным привеском, никак не вписывающимся в мажорную бездумную педагогику, где царствуют слепота и страх. И поныне самоанализ не используется как метод развития человеческого характера. И по многим причинам. Назовем две из них.
Первая: ориентация на бездумную активность, которой рефлексия противопоказана. Рефлексия — всегда остановка, всегда выбор, всегда бережное отношение к человеку, к природе, к миру.
Вторая: страх перед самопознанием. Философы еще о древних времен установили, что в государстве и в душе одного человека происходят одни и те же процессы. Если в государстве свирепствует тотальность, доносы и предательства, то и в душе каждого отдельного человека зреет бесчестие, ложь, коварство и злодеяния. Зачем заглядывать в душу, когда и без того страшно.
Эти две величины, мировоззрение и самоанализ, требуют соотносить Идеал и Реальность. Сталинизм запрещал критический анализ, потому что между Идеалом и Реальностью возникло полное несоответствие, потому что Идеал стал служить лишь прикрытием для отступлений от высших ценностей. Когда Сталину докладывали в 1933 году, что крестьяне мрут селениями, на улицах лежат трупы, которые некому убрать, он смеялся: «Не рассказывайте сказки. А если хотите заниматься сочинительством, идите в писатели…» Плакал Бухарин, видя умирающих голодных детей с большими вспухшими животиками и на кривых тоненьких ножках. Но когда он пытался об этом сказать, слышал в ответ суровый сталинский приговор: «Не будьте хлюпиками — революция в белых перчатках не делается». Нет, ничего подобного Сталин не говорил. Он всегда исходил из позитивных начал: «Все идет хорошо и в соответствии с намеченными планами, в соответствии с ленинским учением!»
В соответствии с намеченными планами была уничтожена лучшая часть крестьян, были нищета и голод, унесшие свыше десяти миллионов человеческих жизней…»
Тогда, в пятидесятые годы, когда писались эти записки и когда Кособоков директорствовал в своей экспериментальной школе, я поражался тому, как он умеет соединять большую политику и социальность. Я был свидетелем его спора с Роговым.
— Педагогика, как и литература, только тогда что-нибудь да значит, когда наполнена высоким социальным смыслом, когда гражданственность стоит на первом месте, — говорил Кособоков.
— Категорически не согласен! — возражал ему Рогов. — Воспитание, как и высокое искусство, только тогда самоценны, когда в них на первом месте бережное отношение к человеку, к его душе, к его интимно-творческому миру. Я не отрицаю Некрасова, но Тютчев, как поэт, для меня намного выше. А в педагогическом отношении я предпочтение отдаю Корчаку и Шацкому, хотя считаю и Макаренко выдающейся личностью.
Кособоков тогда не возразил. Он многому научился у Рогова. Читая старые рукописи Кособокова, я ощущал роговское влияние, скажем, в таком примечательном месте:
«Школа — наше маленькое отечество, изначальная родина, в которой отражаются политика, мораль, весь образ жизни. Она, если хотите, и критерий демократический: об обществе судят по тому, как в нем относятся к детям и учителям.
Сегодня мы обращаемся к педагогическим идеалам революционных марксистов, чтобы преодолеть тот отрицательный опыт, который складывался на суровых изломах нашего движения к социализму. О чем идет речь?
Прежде всего о том, что в школе была неоправданно, на мой взгляд, сужена сфера труда и самоуправления, гуманитарного и эстетического развития, игры и других творческих форм обучения. Еще Энгельс резко выступил против Дюринга, который предлагал в школе будущего упразднить почти всю гуманитарию, производительный труд, эстетическое воспитание, а изучение родного языка свести к заучиванию грамматических правил.