Страница 24 из 220
— Нам нужна жесткая инвентаризация всего и вся, что касается нашей личной жизни. Надо избавляться от нажитого хлама.
— Каким же образом?
— Самоанализ — вот ключ к очищению. Кто-то из великих, кажется, Достоевский, сказал, что дневники помогают человеку воспитывать самого себя.
— И ты пишешь дневник?
— Не совсем дневник, но пишу… — А потом рассмеялся и сказал: — Если бы когда-нибудь мне пришлось писать автобиографический роман, я бы начал его, как Пушкин «Капитанскую дочку»: «Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17… году».
11
Из личного архива Кособокова
И вот теперь, просматривая кособоковские папки, я вдруг наткнулся на рукопись, которая начиналась так:
«Отец мой, Александр Филиппович Каспиров, в гражданскую войну служил в ворошиловском штабе и в боях под Царицыном был награжден орденом Красного Знамени.
Мать моя, известная актриса Елена Кольцер, вышла замуж за моего отца по любви в 1915 году. В 1916 году родился мой старший и единственный брат Валентин. В 1919 году мама пробиралась вместе с трехлетним сыном к отцу в Царицын, но попала в плен к бандитам шайки Архипова. Вскоре архиповская банда была разбита частью, которой командовал друг моего отца Степан Савченко. А через два месяца мой отец расстрелял Степана Савченко. Случилось это так. Полк Степана Савченко отступил от занимаемых позиций на два километра. Отец говорил, что этого требовали условия предстоящей атаки, которую готовил Савченко с комиссаром Буевым. В это время в штаб Ворошилова приехал Сталин. Он и распорядился немедленно отдать под трибунал обоих командиров. Отцу поручили выполнить приказ. Отец сделал попытку объяснить Ворошилову необходимость отступления, но Сталин, сказал:
— Вы, товарищ Каспиров, знакомились с последним приказом наркомвоенмора товарища Троцкого?
— Так точно, — ответил отец.
Этот приказ, напечатанный в типографии поезда Троцкого, гласил следующее: «Предупреждаю: если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир». Отец выполнил приказ, но с тех пор его точно подменили, рассказывала мать: он стал пить. Плохо спал, кричал по ночам, одним словом, стал совсем другим человеком. Семья разваливалась. После войны отец был в постоянных разъездах, осуществлял коллективизацию и за особые заслуги, проявленные в ликвидации кулачества, был награжден именными часами. В свои длительные командировки отец брал с собой Валентина, который был комсомольским вожаком и помогал отцу в его трудном деле. Надо заметить, что у Валентина с ранних лет появились качества, которые сильно огорчали мать. Мать плакала, слушая рассказы сына о ого героических приключениях, о том, как ему удалось первому найти спрятанный хлеб, как он пристрелил одного подкулачника, как сколотил отряд из числа молодых бедняков, с помощью которых полностью разгромили несколько семей кулачья. Обо всем этом Валентин рассказывал взахлеб. Отец, находясь дома, пил. Валентин, несмотря на свои шестнадцать лет, составлял компанию отцу. Мне было пять лет, но я хорошо помню, как отец, мать и Валентин ссорились, как Валентин угрожал матери, называл ее буржуазной сволочью.
В 1932 году у отца случилась вторая психическая травма. Он был с комиссией, возглавляемой Кагановичем, направлен на Северный Кавказ для выполнения плана по хлебозаготовкам. Здесь он и пережил вторую психическую травму, потому что ему пришлось выселять семью своего друга Степана Савченко. Старший сын Степана был как две капли воды похож на отца. Молодых людей старше четырнадцати лет заперли в сарай. Отец сказал своему сыну:
— Освободи Павла Савченко. Это сын моего друга.
— Ты хочешь быть предателем? — спросил Валентин.
— Замолчи! Молокосос!
— Но и по-твоему не будет! — ответил сын и пошел предупреждать своих головорезов, чтобы усилили охрану.
Так произошел разрыв отца с сыном. Потом у отца были еще неприятности, и он в 1935 году покончил с собой. Семейная трагедия не помешала Валентину закончить курсы фотокоров и отправиться по рекомендации одного из друзей отца на Дальний Восток.
Маму арестовали в 1938 году, когда мне было одиннадцать лет. Моя дальняя родственница по матери Анастасия Павловна Дубельская дала мне адрес и отправила в Ташкент к своим знакомым. Но по пути меня обокрали, адреса я не запомнил, и потому в Ташкенте никого не мог найти. Два месяца я скитался с Федей Кособоковым по узбекским кишлакам. А потом Федя попал под поезд, меня поймали на мелкой краже и отвели в милицию. В милиции уже была известна фамилия Кособоков, и когда меня привели, кто-то крикнул:
— Кособокова поймали!
— Я не Кособоков, — сказал я.
— Врать будешь, щенок, по зубам получишь, — пригрозил тот, кто сидел за столом.
Я не стал «врать».
В детском доме, куда меня отправили, я сделал попытку вернуть себе настоящее мое имя, но из этого тоже ничего не получилось. Оказывается, многие дети хотели называться по-другому. Директор детского дома, замечательный человек и педагог, обнял меня и сказал:
— Никогда не отказывайся от своей фамилии. Отказаться от фамилии — это значит предать самое дорогое, своих мать и отца. Люби их, какими бы они ни были при жизни. — Я заплакал, а он снова обнял меня и добавил: — Это хорошие слезы, Эдик. Поплачь, родной…
Так я стал Кособоковым навсегда и никогда об этом не жалел…
Я уже тогда понимал, что лучше иметь мать, бывшую работницу завода «Пролетарий», которая умерла от пьянства, чем мать-актрису, которая отбывает срок по пятьдесят восьмой статье…»
Я читал кособоковские записки, и мне стало попятно, почему он так хорошо знал детей с трудным детством, почему считал сталинизм главной бедой нашей жизни, почему так боялся того, что вернутся старые времена и вновь повторится все то, что было в тридцатые и сороковые годы.
— Мы нравственные уроды, — сказал мне Кособоков однажды. — Мы всех ненавидим, и ненависть — наш воздух, наша кровь, наша душа. Нам сто лет еще придется очищаться от той грязи, какую сумели нажить за эту кошмарную жизнь. Наше воспитание насквозь лживо. Поэтому всякие ухищренные приемы, вроде шаталовских, только усугубляют суть дела — это красивые заплаты на рубище.
— Что же делать?
— Здесь только один принцип может быть верным: чем хуже, тем лучше. Надо, очевидно, дойти до тупика, до крайней черты, только после нее может начаться нечто иное.