Страница 23 из 220
— Господь с вами. Не было у меня никогда таких наклонностей. Я человек тихий. Маленький. Люблю честную, спокойную жизнь.
И лицо у него вдруг сделалось добрым и просветленным. Черт его знает, кто он такой, этот Гомо Каспирус.
— А для чего нужны были фотографий Тешилову?
— Нужны были для чего-то. Кто-то интересовался.
— И какие фотографии вы ему отдавали?
— А все. Снимать было невероятно тяжело. Мороз, ветер. Но это не главное. Страшно в кадре вдруг сойтись глазами с заключенными. Тешилов требовал лица снимать крупным планом. И у меня эти лица, должен вам сказать, получались…
— А у вас снимки сохранились?
— Ишь чего захотели. Я все отдавал Тешилову. И пленки и снимки.
— И Емельянова ваша допрашивала?
— У нее были помощники. Мастера своего дела. Она только говорила: «Надо поработать. Материал сложный».
— И ей кошмары не снились?
— Чего нет, того нет. Она была очень спокойной. Это была ее работа. А знаете, что я вам скажу? Очень скоро и я в такую жизнь втянулся. Представьте себе, меня совесть не мучила. Мы считали, что это все — враги.
— Вы и теперь так думаете?
— Теперь, конечно, нет, а тогда все как-то по-другому было. Везде говорили о врагах. Лозунг «Кто кого» был на слуху. Они были антисоветчиками, а мы защищали строй. Так что все тут было выверено, и никто не ощущал себя преступником. Думаю, что и теперь не ощущает.
— И какую вы давали информацию в газете?
— Примерно такую: 22 февраля выездная сессия трибунала Хабаровского края на прииске «Незаметный» в 321-м лагерном подразделении рассмотрела уголовное дело по обвинению ряда лиц, совершивших преступление, предусмотренное статьей уголовного кодекса пятьдесят восемь, пункт такой-то, и приговорила к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Приговор трибунала окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор приведен в исполнение 23 февраля 1938 года.
— А сейчас это возможно?
— Что именно?
— Вот так без суда, без следствия пачками стрелять ни в чем не повинных? При царе это было невозможно…
— Я думал над этим. И пришел к выводу: царь и его министры просто дураками были — такое богатство прохлопали…
Я потом долго размышлял над словами Каспирова. Конечно же, Каспиров негодяй и ничтожество. Да ведь беда-то не в нем, а в том, что тысячи каспировых породила эта система. (Кстати, Каспиров мне рассказал, что председатель трибунала Розницын жив и поныне, больше того, он почетный гражданин, состоит в каком-то ответственном совете ветеранов труда, не войны, а именно труда!) Создан новый тип человека. Новый тип мужчины и женщины. Что же с ними делать? Что бы я сделал с ними, если бы была моя воля? Нет ответов на эти вопросы. И пока не будет ответов, ком подступать будет к нашему горлу, сердце захолонет, желчь будет разъедать душу…
Каспиров тоже, должно быть, размышлял над нашими беседами. Однажды он сказал мне:
— А вы знаете, как я уцелел? Мне, конечно, Тешилов помог. Я написал большую статью под названием «Нити вредителей скрещиваются в руководстве УСВИТЛа НКВД». Напечатали ее, меня сразу вызвали в Москву. Там я давал показания. Тогда уже всеми делами занимался Лаврентий Павлович.
— Вы о нем так тепло…
— А что я могу сказать? Он спас мне жизнь. Просто все так обернулось в жизни. И нет тут виноватых, как нет и правых…
10
Общаясь с Каспировым, я все время думал о Кособокове. Собственно, он, Каспиров, для меня и был какой-то весьма существенной частью Кособокова. Гомо Каспирус присутствовал и в Эдварде. Каспировская суть — это было то, что он ненавидел и от чего не мог отрешиться. Он мне сам как-то сказал об этом. Было время, и он восстал против этой сути и едва не убил своего брата. Приглядываясь к ним, я всматривался в самого себя и находил и в себе эти чудовищные свойства каспировской души: искренняя лживость, бесчестие, прикрытое крикливой фразой, страх в героических обертках, абсолютная беспринципность и тайный садизм от того, что не ты, а другой попал в расставленные в том числе и тобой капканы. Эти свойства, порожденные эпохой страха, доносов и массовых истреблений, прививались каждому человеку, безотносительно к его званию, роду и племени. Энергия зла витала в воздухе. Ее впитывал каждый, и она становилась частью души человека. Я думал над тем, как же она проникает в души детей, как это новое морально-нравственное образование входит в современное воспитание.
Как и какими средствами победить это зло? На взлете преобразований 50-х годов, когда у нас с Кособоковым были свои школы, мы объявили войну сталинизму в открытую. Мы говорили о том, что это и наша школа, это и наше учительство — загнанное, пришибленное, бесправное и беспощадное. Я видел, что наша система продолжает оставаться авторитарной даже в тех случаях, когда будто бы гуманные средства брали верх в ней. Любая педагогическая система не может быть нравственной, если в нее заложена хоть крупица безнравственных сил.
А Кособоков обвинял меня в идеализме. Больше того, он считал, что безнравственные средства имеют право на существование, поскольку в системе безнравственных средств ребенок чувствует себя как в нормальной, родной среде. Он исходил из того, что коль безнравственность повсюду, то она должна быт и в школе: нельзя же школу отделять от жизни! И вот тут-то я не выдержал:
— Никогда не победить тебе твою каспировскую суть!
И что любопытно, Кособоков обвинял в идеализме меня, а Каспиров — Кособокова. Это наблюдение позволило мне сделать вывод, что и я, и Кособоков, и Каспиров — по сути, одинаковые люди, только форма выражения этой сути разная. Я и сказал Кособокову:
— А мы все каспировы. В той или иной мере.
— Это ты верно! — рассмеялся он. — Знаешь, меня поражает мой братец. Иной раз такая добрая душа из него проглядывает, что невольно подумаешь — далеко мне до него. Не смогу столь щедрым и благородным быть.
И я согласился с Кособоковым. Каспиров, если бы я его не узнал ближе, был чем-то необыкновенно притягательным человеком, особенно в быту. Он давал людям безошибочные советы. Он умел слушать других. Умел спокойно и обстоятельно рассуждать. К тому же он умел все достать и не жалел потратить сколько угодно времени, чтобы помочь другому человеку.
И Кособоков где-нибудь на берегу речушки или в застолье — душа! И нет ничего в нем из того, что постоянно проявляется в его рабочем режиме службы, где он совсем другой, где простые человеческие качества попросту изъяты, отброшены за ненадобностью. И это хорошо понимал Кособоков сам. И говорил: