Страница 211 из 220
— Четыре ветряка було в селе, — говорит Александр Иванович. — Ну кому они мешали? Уничтожили, как и церкву. А мельница — это же кормилица. Она — как клуб: собирались, обменивались новостями. А красота! Архитектура какая! Кое-кто раньше смеялся: «Загиб у Майбутнева: мельница!» А сегодня райком партии и колхоз помогают перевезти добытый в другой области ветряк. И селяне готовы строить мельницу-музей… Что-то сдвинулось в селе.
А вот и новые приметы: возникли при музее детский и взрослый фольклорные ансамбли, появилась мысль написать историю села, готовы в этом добром деле помочь Славянский пединститут и Донецкий университет…
* * *
Народность — полноводная река. Ее не загонишь в узкий школярский пенал. Народность — это жизнь со всем многообразием характеров, человеческих судеб и человеческих свобод. Свобода и труд, бескомпромиссность нравственных норм и щедрость души — вот в чем народность истинного воспитания. Я сейчас до глупости дидактичен. А дидактизм — это антинародность. Народность требует особых форм свободного выражения. Непредсказуемых форм. Здесь и искрящийся смех, и мудрая байка, и загадочные истории, которые невозможно сочинить, потому что сочиненное уже будет чем-то вторичным.
Воспитание, которое творит Александр Иванович, неподвластно педагогическому дидактизму. Оно противостоит ему. Дети каким-то чудом отделяют все ненужное им в действиях своего наставника и берут от него самое главное. Точно так же они относятся к своим отцам, бабушкам и дедушкам.
Я думаю: а как же проходит эта глубинная работа у детей, способных тонко чувствовать все разумное, все истинно народное? Я думаю: как же в головах детей отражаются многочисленные мистификации Александра Ивановича? Его юмор, его игровые действа? Даже перед серьезной операцией в больнице он не упустил случая раскрутить неслыханную фантасмагорию, которая стала известна всему району.
У него уже выросла тогда огромная борода. А оказался он в больничной палате, где пятеро мужиков напропалую ругались матом и даже пили. Не выдержал Александр Иванович.
— Дети мои, — сказал он, поглаживая седую бороду. — Сквернословие — грех великий.
— А ты что, поп?
— Да, сын мой, я священник. Это плохо? Я вам мешаю?
— Нет, что вы, отец…
И сквернословия не стало, и тишина в палате, и опрятности и уважительности прибавилось, и все слушали его:
— Все должно радовать глаз: и лицо человеческое, и дом, где он живет, и двор. Смотрите, какие опрятные и чудесные птички небесные. Сколько у них живости и чистоты. Давайте и мы будем подражать прекрасным птичкам. Будем радовать друг друга, будем добро творить, помогать людям, братьям и сестрам нашим.
— Если бы ты знал, как меня слушали мужики, — рассказывал мне Александр Иванович. — Двенадцать дней я был в роли священника и убедился в том, что народ жаждет веры и обновления.
— А когда ты уголовника изображал, в чем ты тогда убедился?
— А ты и про это знаешь? Да, решился на эксперимент. Пришел в палату, это было в другой больнице, и стал нести примерно такое: «Мы, воры, самые что ни на есть настоящие люди. Вот у меня дружок лежит на первом этаже, так тот убийца. Он хоть и мой друг, но я его не уважаю. Может, позвать его сюда? Не хотите? Как угодно. А воруем мы с вами все. Ну кто из вас может сказать, что он не ворует? Ага, никто. Только разница между мною и вами состоит в том, что я постоянный вор, а вы вроде бы как по совместительству, на полставки работаете и воруете потихоньку. У нас, братцы, государство можно сказать, воровское. Разве в колхозе можно прожить без воровства? Ни за что. А кто не ворует? Врач, медсестра, конюх, шофер, директор автобазы, воспитательница детского сада, председатель колхоза или исполкома, секретарь райкома, директор завода? Кто?» Задумались.
По-разному можно бороться со злом. Назвать зло и высмеять его — это тоже борьба.
Борьба борьбе рознь! И противоречия можно разрешать гармоничными, не оскорбляющими душу средствами. Для этого и нужны щедрость души, доброта, юмор.
Убежден: окружающий детство мир надо избавить от занудства, морализаторства, скуки. И юмор в этом деле — первый помощник.
* * *
Кособокова, я так понял, не великая идея влекла, не человеческая душа, не народность, которая и есть одновременно и великая душа, и великие помыслы, а нечто такое, что нередко противостоит народности — а именно самое худшее, что есть в государственности или в том, что именуется нынче Административной Системой. Поэтому он и не мог принять моего Александра Ивановича:
— Прости меня, это просто хорошая байка, вологодская бухтинка, гоголевские черевички…
— Именно этих баек и бухтин недостает нашим детям, нашей педагогике. Майбутнев велик, потому что он живая плоть бытия. Ликование жизни.
И самое гнусное — хоть я и спорил с Кособоковым, а в чем-то мне был близок его отрицательный дух. Чего-то я не принимал, что составляло главное в народном воспитании Майбутнева. Почему? Может быть, зависть?! Кто он такой, этот Майбутнев, чтобы судьба ему вдруг отвалила то, что по праву должно принадлежать Кособокову или мне? Ах, как же сложна эта необходимость единения человеческих душ!
Передо мной послание: «Господину Майбутневу Александру Ивановичу, — читаю я. — Уважаемый господин Майбутнев! В Мэдисоне мы вновь устраиваем выставки детей из села Новый Свет. Вам, вероятно, будет приятно узнать, что присланные Вами рисунки положены на картон и очень красиво оформлены. Они уже выставлялись в ряде важных мест в нашем городе. Мы старались их показать там, где их могло увидеть наибольшее количество людей. Вот перечень этих мест:
1) университетская больница (самая большая в штате Висконсин);
2) главное выставочное помещение городской библиотеки Мэдисона;
3) приемная Главной инспекции школ штата Висконсин;
4) центральная ротонда (огромное красивое служебное помещение губернатора штата).
Теперь мы стараемся устроить выставки в других крупных городах штата…»
— Уважаемый господин Майбутнев, — говорю я. — А не кажется ли вам, сэр, что вы несколько недооцениваете вашу работу?..
— Та хай вона сказиться, ця работа! — смеется мой компаньон. — Дело сейчас дошло до того, что мне не дают работать, мешают, где только можно!
— Господин Майбутнев!
У
вас мировая известность, а вы снисходите до какого-то роно.