Страница 210 из 220
20
Майбутнев — другой мир, другие измерения
Сразу после выхода из больницы я уехал к Александру Ивановичу. Я его не узнал. Кто-то из односельчан бросил в его сторону: «У нас теперь свой основоположник». У Александра Ивановича густая огромная борода: точь-в-точь, как у Маркса. И у меня ощущение — будто произошла перемена. Сошла благость с лица моего друга. Показался мне поначалу даже каким-то суетливо-жестковатым. Помню, проходил мимо нас его сосед Кондратий, приветливый, улыбка радушия на лице. Я и сказал, когда он ушел:
— Учись у народа. Этот Кондратий — сама доброта. Верующий?
— Бандюга! Пополам перережет и не дрогнет. Однажды зашел к нему, а он щипцами откусывает у крысы ногти. «Что ты, злодей, делаешь?» — говорю. А он: «Вот и зубы удалю — и хай бигает. А то усю дверку пошкарабала…»
— «Идиотизм крестьянской жизни»…
— Вот именно. И дети у него такие жестокие, и внуки… А на лице улыбка, как солнце…
— Ты считаешь, что жестокость по наследству передается?
— Убежден. Революция, между прочим, выпустила на волю и энергию зла. Мы с детьми изучаем историю села. Был здесь помещик Бантыш-Каменский, известный историк: писатель Данилевский у него жил во флигеле. Этот Бантыш, либерал, заседал в Думе. Его сын был первым председателем нашего сельского Совета. А потом отец с сыном оказались в ЧК. Им вырезали на плечах погоны, срезали кожу с рук и ног и бросили в известковую яму… Я вот думаю: надо ли детям рассказывать о такого рода жестокостях?
— Ну и как ты считаешь?
— Еще не знаю. Мы сейчас с детьми ведем интересное исследование: «Лица истории». Вот сравни эти фотографии: крестьяне до революции и после.
Я взглянул на дореволюционные снимки: сколько достоинства у мужчин и женщин, какая основательность и уверенность в себе. Вот муж и жена: он в костюме, с окладистой бородой, плечи широкие; она — вся ввысь тянется, тонкая талия, ладная, а нежности сколько!
— Да это дворяне, а не крестьяне, — говорю я.
— Представь себе, это бедняки. По достатку и середняками не стали. А вот посмотри на эти лица. — И он показывает мне фотографии 30-х годов: изможденные, хмурые женщины. Все уродливо: одежда, поза, прически. Ворох фотографий дает одну и ту же информацию. Даже курортные предвоенные фотографии не лучше: столько угрюмости и страдания, будто они не на отдыхе.
Исчез праведный, могучий, добрый дух народа. И дети должны знать об этом, — говорит Александр Иванович. — Они должны искать с нами утраченные ценности.
…Мы размышляем с ним: вернуть в школу утраченные ценности без семьи, без самого народа невозможно. И потребность такого возврата сидит в людских душах. В этом мы уже убедились, когда создавали музей народного быта. Можно сказать, что создан этот прекрасный музей на средства селян. Их силами. Они несут в музей то, что особенно дорого им: свадебные наряды бабушек и дедушек, расшитые рушники прошлого века, покрывала, необыкновенной красоты скрыни (сундуки), прялки и ковры, посуду и различные украшения. Возникла мысль создать живой музей — построить настоящую хату, воссоздать интерьер двора и дома, чтобы в этой хате можно было с детьми прожить, скажем, один день жизнью своих предков. Но где взять хату? И вот нашлась одна женщина — Беличенко Раиса. Подарила свою избу школе. Александр Иванович улыбается:
— Пришла эта Раиса и сказала: «Возьмите мою хату бесплатно. Тильки людям скажить, шо я вам ее продала, а то скажуть, яка дура, шо бесплатно взяла и отдала…»
Я смеюсь и спрашиваю у нее: «А за сколько сказать, купили у тебя хату?» А она совсем серьезно: «За триста или четыреста». А я снова рассмеялся и говорю: «Не пойдет. Скажу — за девятьсот, чтобы уси думали, яка ты умна жинка…»
Я слушал, как Александр Иванович рассказывает экскурсантам, которые приезжают в Новый Свет из разных мест Донбасса, Украины, других республик:
— Мы исходим из того, чтобы ребенок в рисунке изображал то, что пережил, что тронуло его душу. Когда детям иногда говоришь, как жили наши предки, они начинают думать, вспоминать рассказы своих близких, и на этой основе может родиться сюжет будущего рисунка. Иногда, чтобы представить прошлое, надо связать сюжет рисунка с теми живыми образами, которые ребенок встречает в жизни. Вот, к примеру, эта работа «Косцы». Я спросил у девочки: «Что тебя взволновало в эти дни?» Она подумала и сказала: «Мой папа с дядей косили траву для кроликов, и вдруг из травы выпорхнула птичка. Посмотрели, а там гнездышко, яички. Папа с дядей позвали нас и говорят: «Мы оставим этот кусочек травы с гнездышком, не будем здесь косить, а вы тоже не трогайте руками, будете трогать — птичка улетит из этого места, бросит свое гнездо». Нам было так интересно. Такое теплое гнездышко, вымощено перышками хорошими, яички так аккуратно лежат, я почувствовала тепло этого гнездышка, почувствовала, как мама-птичка заботливо высиживает птенцов, и мне жаль стало эту птичку. Я представила, что ее могли скосить острые косы, и чуть не заплакала». Мне кажется, ей удалось выразить свои чувства к добрым косцам и к тому гнездышку. А главное, она передала движение — так и слышится гон этих кос, и звук слышится — вжить-вжить, а птичка сидит и настороженно прислушивается, рядом косы острые, ей жаль гнездо покидать…
— А вот этот любопытный двойной портрет?
— Да это Саша Калабин нарисовал. Он в седьмой класс ходит. Тоже рисует с детского сада. В нашем селе живут его дедушка и бабушка, отдельно от Саши, но он к ним часто ходит. Я как-то сказал ему: «Мы собираем в музей старые вещи, пойди к дедушке и узнай, может, у них есть какие-нибудь старые ненужные вещи». Дед с бабой нашли кое-что и стали внуку рассказывать, как они жили раньше: работали сохой, молотили катком, ночью темно было, ни одного фонаря. Отец у Саши работает комбайнером, старший брат — трактористом. Вот дедушка и говорит: «А у нас инвентарь был — вилы, грабли, коса, лошаденка, тяжело нам было». И Саша очень хорошо рассказывал о дедушке и бабушке, я тогда ему и предложил: «А ты нарисуй дедушку и бабушку». И он нарисовал: обожженные солнцем лица, натруженные руки, достоинство и любовь в общении друг с другом.
…Мы сидим за мольбертами. Я пишу пейзажи Святогорского монастыря, а Александр Иванович колдует над холстом с изображением ветряной мельницы.
Мельница — особая статья в его мировоззрении. Это и Дон Кихот, и мир фантазий, и реальный замысел — выстроить в селе, в музее под открытым небом, ветряной гигант.