Страница 21 из 220
— Да какая у них работа? Ночью, еще до суда, составляли человек на тридцать приговор. При этом я не присутствовал. Чего не было, того не было. Один раз, правда, я им писал текст под диктовку. Помню, приехали мы на прииск «Раздольный». Все, как положено, поужинали, потанцевали, в карты поиграли, а потом пошли приговор писать, вот тогда единственный раз взяли и меня. Я под копирку написал четыре экземпляра. Приговаривались к расстрелу двадцать восемь человек за антисоветскую, контрреволюционную пропаганду и вредительскую деятельность. Написали приговор, потом еще добренько выпили, а потом пошли спать. С перепоя долго спали. Позавтракали не торопясь. Утром всегда пили немного, по паре рюмок, не более того. К двенадцати отправились на «мероприятие», которое проходило в клубе-бараке. Это такая «большая изба со скамейками деревянными, привинченными к полу. Посредине стол с красной скатертью. Портрет Сталина на стене. Лозунг: «Вперед — к победе коммунизма». Стул со спинкой — это для Розницына, председателя. В первом ряду — начальник прииска со свитой, охрана и еще кое-какое начальство. И я вместе с ними тоже в первом ряду или где-нибудь в сторонке. А слева места для заключенных. Мы вошли, и Маранин дал команду: «Пора начинать». — «Ввести обвиняемых!» — крикнул в приоткрытую дверь секретарь суда.
Залаяли собаки. Загромыхала сапогами охрана. Двадцать восемь заключенных вошли едва слышно. Я сосчитал: на каждого приходилось по одному конвоиру. Зрелище было жутким. Я после этого несколько ночей не спал. Все мерещились серые фигуры заключенных. Это были не люди. Тени. Мертвецы. Они поддерживали друг друга… Стояли, слушали, как оглашались материалы следствия. В моих ушах стоял лай собак. Процедура длилась минут пятнадцать. Обвинитель говорил: «Вы, Макухин Петр Иванович, 1906 года рождения, обвиняетесь в контрреволюционной агитации… Следствие установило… Привлекаетесь к уголовной ответственности по статье пятьдесят восемь десять. Признаете себя виновным?» «Да». И следующий… «Признаю. Признаю…» А голоса едва слышно…
Ну а затем слово взял юрист Литвак, который выполнял роль защитника. Он говорил, что великий советский народ строит коммунизм, что здесь, в лагерях, люди с полной отдачей трудятся, и только некоторые поддались контрреволюционной пропаганде, стали на путь измены и подстрекательства. И у него складывается впечатление, что обвиняемые не по своей воле стали на путь преступлений, а по вине шептунов и подстрекателей, которых еще придется вылавливать и уничтожать. Литвак согласно ритуалу просил о некотором снисхождении. Впрочем, неуверенно. Заключенные не пошевелились даже тогда, когда председатель трибунала спросил, имеют ли подсудимые что сказать, то есть воспользоваться последним словом. Лишь тихо, один за другим мычали: «Нету слова…», «Не имею…», «Нет ходатайств?..» Тогда председатель, обратился к трибуналу и почему-то дважды спросил:. «Реплики будут? Реплики?!»
Что за реплики? Этого Каспиров не знал. Когда трибунал удалился на совещание, двое заключенных свалились: их тела мягко сползли вниз. Напротив каждого из них стояли охранники. Они помогли поднять упавших. Через три минуты, после перекура, вышли обвинители: «Именем Российской Федерации трибунал в составе… приговорил… (читается список в двадцать восемь человек) к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Решение трибунала обжалованию не подлежит».
Слова «к рас-стре-лу» произносились по слогам, и каждый слог сопровождался лязганьем затворов двадцати восьми винтовок.
— А для чего?
— А это Маранин придумал. Говорил, чтобы больше было революционной бдительности. И оно, должен вам сказать, получалось очень впечатляюще, аж мурашки по коже. Охранники — парни молодые, винтовки со штыками длинные, и в один раз все: гры-гры-гры! — это было по-настоящему здорово. Мы все стояли в зале по стойке «смирно», а заключенные, поверьте, даже не шелохнулись. Такое впечатление, что им было все равно. Я потом сказал об этом Маранину, а он ответил: «Враги матерые, знали, на что шли, чего уж им теперь…»
— А после приговора, — продолжал свой рассказ Каспиров, — мы отправились снова в административный домик.
На этот раз Маранин был особенно оживленным. Рассказывал совсем свежие анекдоты. Изредка, точно опасаясь сказанного, он будто давал задний ход, говорил: «А читали речь товарища Мануильского? Я вот с утра был занят изучением. Какой язык! Какие мысли!» Однако он тут же забывал про Мануильского и шпарил новые анекдоты. Мы тихо посмеивались.
И вот помню как сейчас, день был ясный, солнечный, мороз. Едем мы, глядим, сопки дымятся: так красиво все вокруг, что Маранин не выдержал, сказал: «А что если нам сняться на фоне этих сопок?» — «Можно, — говорю я. — Мороз, правда, сильный, но ничего, попробуем». — «Может, на обратном пути? — сказал тогда Розницын. — А то наши подопечные ждут, дрогнут на холоде». — «А куда им торопиться?» — пошутил Блюман.
А внизу, у самой речушки, мы уже увидели грузовик и наших заключенных с охранниками. Был виден и небольшой ров, который сумели выскоблить для себя заключенные. «Да чего там на обратном пути, — сказал Маранин. Давайте сейчас снимемся, пусть еще поживут, падлы». — «Бойцов жалко», — сказала Емельянова. «Пусть привыкают выполнять долг», — перебил ее Литвак.
Я их сфотографировал трижды на фоне сопок, затем у нашего автобуса, и мы поехали.
— А не было у вас мысли, что вы совершаете преступление? — однажды спросил я у Каспирова.
— Сначала нет. Маранин постоянно говорил о революционной бдительности, о том, что партия и народ нам доверили важное государственное дело. Однажды приехал молодой следователь, и вот, чтобы испытать его революционность, Маранин дал ему пистолет и сказал: «Вот тех трех, последних, отправь на тот свет…» Следователь отказался: «Это нарушение». Через две недели следователь был обвинен в шпионаже и вскоре расстрелян.
— Это тоже рассказал вам Маранин?
— Нет, это Емельянова мне рассказала. Она знала эту историю, потому что дружила с родителями этого следователя.
— Ну и как закончился тот знаменательный для вас день?