Страница 205 из 220
17
Никто не поверит, что я едва не прикончил Кособокова там, на берегу Черного моря. На следующий день после ухода Субботина Кособоков пригласил меня на свое, как он выразился, стойбище. Я хоть и отправился к нему в гости, а все равно не мог преодолеть к нему неприязни. Любопытная эта штука — дружба-вражда. Как вспоминаю про все свои беды, так еще больше сосет под ложечкой. Тогда я никак не мог понять, что вовсе все от него все мои беды шли, а от меня самого, но вот вбил себе в голову: он виноват — и баста! А он за мной, как за малым дитем, — чаю в постель принес, не скрою, ужасно приятно было. Просыпаюсь — и глазам своим не верю! Стоит он передо мной. Я перепугался было, но вижу, глаза у него добрые-предобрые. А говорит… Сроду таких слов я от мужика не слышал. И с каждым словом глаза его делаются все грустнее и грустнее:
— Я уже полчаса смотрю на тебя, оторваться, брат, но могу. Чистый ты человек.
Я не понял, что это он про чистоту вдруг, стал переспрашивать, но он махнул рукой.
— Пошли на рынок. Люблю южные рынки, — сказал и зафугасил в угол свои штиблеты. — Пойду в чем мать родила.
Шли мы по песку босиком, потому что рынок был на самом берегу моря. На рынке он покупал фрукты и овощи и мне не давал расплачиваться: «Сегодня ты мой гость». Он ел морковку, обтирая о рубаху.
— Помыть бы.
— От чего мы умрем, никому не известно, — отвечал он, хрумкая морковкой.
Потом мы ели сливы, огурцы, вишни. В руках у нас было по нескольку пакетов, и нам, пожалуй, было очень весело. Повстречались девицы, его знакомые, которые прямо-таки напрашивались в гости на наши фрукты-овощи. Но я был холоден и неприступен. Эдвард присматривался ко мне. А я хорошо помнил его слова: «Вот бы посмотреть на тебя на морском песочке, на бережочке бы посидеть с тобой. Никак не пойму, что ты за человек». — «А на бережочке что — сразу становится все ясным?» — спросил я тогда. «Определенно». И вот мы на бережочке. Я и сейчас думаю: а все же при всех его теневых сторонах он был искренней и чище меня. Потому что то, что тогда со мной произошло, или, точнее, что могло произойти, было совершенно необычным по своей сути. Я и до сих пор не могу понять, что же это было: игра или фантасмагория, замешенная на моем болезненном воображении. Я, конечно же, склоняюсь к тому, что это была игра: не поднял бы я на него руку, но все же и в этой игре мелькали такие зловещие тени, что при надлежащих обстоятельствах они запросто могли бы обратиться в грозовые тучи. И дело не в том, что я тогда его не ударил, а в том, что во мне, в этом я готов поклясться, сидела глухая и непримиримая ненависть к нему. И я с этой ненавистью ничего не мог поделать. Она временами стихала, а временами вспыхивала во мне и разрасталась в бурю. И тогда эта вспышка дала о себе знать, а дело было вот так.
Я уже говорил, что Эдвард особо относился к своим мужским достоинствам. Считал себя сильным, смелым, выносливым. Сто восемьдесят семь росту, девяносто два вес, плечи — косая сажень, ноги длинные, крепкие, талия тонкая — весь как из бронзы отлит. Отлит не каким-нибудь халтурщиком — мастером!
— А не сплавать ли нам вон туда, ближе к турецкому берегу?.. Как ты?
— Идет, — сказал я. — Если только пороху у тебя хватит.
Он смерил взглядом меня, рядом с ним я — коротышка, и рассмеялся.
«А зря ты смеешься, — сказал я про себя, и сразу все обиды, нанесенные им, в одно мгновение мне припомнились. — Рано смеешься, старик!» Мы поплыли. У меня с водой особое родство. Странное дело, координация движений ни к черту, что-то с мозжечком, должно быть, а вот в воде со мной происходит нечто невероятное. Легкость появляется необычайная. Будто морская пучина отдает мне всю свою сладость. Причем отлично работает дыхание, куда лучше, чем в ходьбе, а тем более в беге или при подъеме на гору. Сколько мы плыли, я не знаю, только вдруг Эдвард говорит мне:
— Может, повернем?
— Ну что ты! У берега болтаемся. Вижу, как он тяжело дышит. Нет у него такого слаженного контакта с водой, как у меня. Плещется, как бревно, покраснел, пыхтит, а я легко то вперед заплыву, то назад к нему возвращаюсь.
— Хочешь, ракушку достану? — говорю ему. — Тут метров девятьсот!
— Брось дурить! — кричит он. А я ныряю, и меня, должно быть, целую вечность нет, а потом я пробкой выскакиваю и подаю ему розовую раковину. — Может, написать тебе на ней: «Привет с Кавказа»? Он не отвечает, бережет силы.
Мы плывем дальше, и уже берега не видно. И вдруг я ощутил в себе новое единство с морем. Я и море вместе. А он, Эдвард Кособоков, так часто предававший меня, — один против нас. И новая легкость появляется в моем теле, а ему, вижу, все тяжелее и тяжелее плыть становится, и что-то будто в нем заклинило, молчит он, пыхтит и плывет вперед, нет чтобы назад без промедления посербать, а он все дуется и плывет, тоже мне герой!
И вдруг я слышу, он хрипит. Что-то хочет сказать мне, а я не могу понять.
— Чего ты? — кричу я у него над самым ухом. Вижу: совсем посинел, глаза вытаращились, и лицо все точно от боли перекосило.
— Судорога! Левая нога… Не дотянешь ты меня, — это он едва успевает сказать.
— Держись! — говорю я и ныряю под него. Иголки, конечно, никакой у меня нет, но есть зубы, и я нацеливаюсь зубами в его ногу. Кусаю раз, кусаю второй раз. Наблюдаю за ногой: вижу — расправляются пальцы.
— Отпустило! — кричу. И вижу: повеселел он. Повернули мы назад. Плывем, а берега все нет да нет. Уже и я устал, а берега не видно, а вдруг не туда плывем. Но, слава богу, вдруг показались горы. Выплыли мы. А когда на берег вышли, я ему и говорю:
— А знаешь, Эдвард, я утопить тебя хотел.
— Спасибо тебе, родной, если бы не ты, кормил бы я рыбок, — ответил он, рассматривая прокушенные места. — Ну и клыки же у тебя, брат! Под суд бы тебя за такие укусы…
— А все-таки не прав ты с Субботиным. Представь себя на его месте, — неожиданно сказал я.
Кособоков пристально посмотрел на меня и ответил:
— А ты напоминаешь мне моего братца Каспирова. Он тоже грешит, а потом кается.
— Я не каюсь.
— Ну а кто тебе мешал защитить Субботина? Кто?!
Из личного архива Кособокова
Подборка статей о кособоковской школе (1958 г.). Основная мысль: «Кособокову удалось за короткий срок создать школу, где в единстве осуществляется трудовое, музыкальное и физическое воспитание. Идеи реформы школы реализованы…» И тут же вырезка из статьи в «Правде» за 11 апреля 1983 года: