Страница 204 из 220
Нет, Людмила вела себя по отношению к Субботину, мне так казалось, превосходно, она замолкала, любовалась тем, как он плавает или играет в волейбол, или когда спорит, а спорщиком он был отчаянным. Но все равно, я это понимал, она всем своим существом отгораживалась от него. Это особенно я почувствовал, когда мы еще ехали в поезде. В купе, где была Соснова, подсели два солдатика. Безобидные два паренька. Недавно тоже были десятиклассниками. Мечтают после армии в институты пойти. Все казалось обычным. Но как вскипела наша Людмила: «Прошу вас, выйдите из купе». А когда они вышли, им вслед, при мне: «Неофиты!» Я потом долго думал над этой нелепой сценой. Нет, не как девочка и ученица вскипела она, а как дочь командира воинского подразделения, солдаты которого не смели переступить порог квартиры своего командира. Не тот уровень.
Я еще тогда подумал, откуда у нее такое словечко, «неофит», даже спросил, а она улыбнулась и ответила: «А это мы урлу так зовем, а урла — это разный неотесанный сброд». Я тогда ничего не сказал, когда эти двое солдатиков покидали купе. Больше того, подумал, что ж, может быть, это и правильно, никакого кокетства, никаких лишних легких знакомств, путевых приключений, знайте, мол, Людмила наша живет в нашем здоровом и крепком коллективе, и если будет дружить, то только с нашими мальчиками. А как иначе? Запомнилось мне тогда и то, как Субботин дверью грохнул и ушел в тамбур. Я вышел вслед за ним: «Что с тобой?»
Федя спросил:
«А вы знаете, что такое неофит?»
«Новичок», — ответил я.
«Может быть, и новичок, но наши девчонки этим словом обзывают людей низкого происхождения. Я однажды спросил у них: «А что такое неофит?» Они ответили: «Раб», С тех пор я постоянно думаю о своем неофитстве. Мне и Сталин после этого понятнее стал. Он был неофитом, рабом среди всех этих Троцких, Каменевых. И отомстил им, как раб…»
«Вот это вывод!» — проговорил я, ошеломленный.
Слушая Субботина, я думал и о
своем неофитстве.
Я — социальный, окультуренный неофит. Я в плену своего профессионального идиотизма, своих чрезмерных претензий, своего болезненного самолюбия. Я тянусь к новациям, но напрочь скован старыми догматами. Мне кажется, что я далеко ушел от Кособокова, а на самом деле я — рядом. Если я не преодолею в себе своего рабства, я погибну. А как преодолеть, если ты изначально раб?
Незадолго до смерти Эдвард сказал мне:
— А ты процветаешь.
— Откуда ты это взял?
— Как же, книжка выходит. Говорят о тебе.
— Падение вверх — штука смертельно опасная, — съязвил я. — Это удел избранных.
Теперь я стоял у гроба Кособокова и думал о том, что и ко мне подкрадывается этот смертельный недуг — отравление благополучием, который, может быть, и привел Эдварда к трагическому концу. Он мне говорил как-то: «Не знаю человека, который так бы себе вредил, как ты».
И невдомек было Кособокову, что я радовался этому своему «самовредительству».