Страница 201 из 220
Я спускался вниз, ощущая в себе некоторое геройство: как же — удержал человека на весу, не всякий на такое способен, и думалось, что и они, соседи Людмилы, будут восторгаться мной. Но не тут-то было. Меня обдало холодом в квартире на девятом этаже. Хозяин, старик, с узкими ледяными глазками, просверлил меня насквозь, будто сказав: «Сукин же сын ты, подлец этакий, до чего же ты девчонку довел?!» И его сын стоит в сторонке, курит нервно, дым струей в форточку выдувает, не глядит на меня. И я сразу сник. Сразу все понял. И оправдываться бесполезно. И ощущаю на своей физиономии такую отвратительную жалобность или виноватость даже, что я ни скажи — все глупость. И все-таки я набрался храбрости, переборол робость, сказал, что снесу Люду домой. Но старик зло перебил меня:
— Пусть здесь лежит! — и пошел вызывать «скорую».
А Людмила, как услышала про «скорую помощь», так сама поднялась.
— Я к себе пойду.
Попытался было старик ее остановить, но она решительно отстранила его.
Около часа мы молчали. Приехала «скорая помощь». Сделали укол. Люда уснула, и я остался ждать. Через несколько часов она проснулась, я принес ей стакан чаю. Она не стала пить, посмотрела на меня с грустью:
— Извините.
А я улыбаюсь, и не знаю, что ей сказать, и, как вообще себя вести, не знаю, а в голове лишь одно сидит: тональность бы выдержать какую-нибудь нейтральную, успокоительную, будто ничего и не произошло. И стал я разводить психотерапию, словно продолжаю прежний наш разговор:
— А насчет японцев, индусов, тибетцев — это сейчас мода, конечно, такая, можно сказать, попытка открыть свою дверь чужим ключом. Чепуха это и насчет японского амаэ в европейском изложении. Мы хватаем приглянувшуюся нам черточку из чужой жизни и ну ее прикладывать к своей — жуть получается. Современный японский ребенок, может быть, самое несчастное в мире существо. В Японии есть термин «экзаменационный ад». Представь себе, малыш с двух лет готовится к сложнейшим экзаменам в детский сад. Бог ты мой, чего он только не должен уметь — и убрать квартиру, и рисовать, и петь, танцевать, командовать и, главное, подчиняться группе, какое здесь амаэ?!
Людмила недоверчиво посмотрела на меня, дескать, вранье, что ли, все, что пишут о Востоке.
Я спешу ей объяснить:
— Нет, не вранье. Но надо видеть жизнь народа в целом. Когда одному японцу сказали об этом амаэ, он ответил: «У японских детей нет детства. Наш школьник спит по пять-шесть часов, а остальное время — труд и зубрежка! Дело дошло до того, что промышленность выпускает специальные разборные ящики с освещением внутри. И в этот ящик, как в гроб, запирается снаружи дитятко и сидит в этом ящике, пока не выучит все уроки, одним словом, большой ложкой хлебает это амаэ. Тебе бы такой ящик, дорогая…
Я никогда не имел дела с самоубийцами. Наверное, моя психотерапия выглядела убогонько, потому она и сказала мне:
— Идите домой…
— Может быть, телеграмму дать родителям?
— Ни в коем случае! Прошу вас, не беспокойтесь, ничего больше не последует.
Я не спросил, что не последует. Как сомнамбула я двинулся к дверям, но навстречу мне вошли двое в милицейской форме. С ними был один в штатском. С саквояжем. Как выяснилось потом, врач. Меня отвели на кухню, врач остался с Людой. Я рассказал, как дело было. И, рассказывая, все время ощущал подозрительные взгляды милиционеров. Я не выдержал:
— На каком основании вы меня подозреваете? Это мои друзья! Понимаете, друзья!
Пришел врач, это был судмедэксперт. Он сказал:
— Вся в синяках, — и на меня с неприязнью. — Я вам рекомендую признаться.
— В чем?
— Не притворяйтесь! Характерные синяки в области живота и ног…
— Вас с десятого этажа стаскивали?
— У нас есть и свидетели…
— Чтo за чушь!
В дверь постучали. Вошел сосед с девятого этажа. Он, должно быть, и вызвал милицию. Его еще не спрашивали, а он сказал:
— Да мы ее легонько сняли. И я все слышал. Весь день шум был, грохот, и крик, чего уж там…
Как в спектакле. Те же и Людмила. Она вбежала:
— Что здесь происходит? Что вам надо?
— Ты расскажи им, как все было, — сказал я, не сдержавшись.
— Ничего я не буду рассказывать. Оставьте нас в покое.
Но нас в покое не оставили. Был составлен акт, который я отказался подписывать. Люда снова плакала, кричала:
— Вы что, хотите, чтобы я снова бросилась?!
Они ушли. Ощущение непоправимой беды. Я знал о подобных случаях. Вот тебе и амаэ.
Вечером ко мне пришел Кособоков. Я рассказал ему о всем происшедшем.
— Не оставляй девчонку. Прошу тебя, — сказал он.
— А в чем все же причина ее стресса? — спросил я, и мне показалось, что он стал уклоняться от ответа.
Я еще раз повторил вопрос, и он сказал неожиданно:
— Безделие. Живет человек не той жизнью.
— То есть как, безделие? Она же учится, и неплохо учится, занята общественной работой.
— Это все не то. Она и телом и душой на двадцать лет обогнала свою школу, и все наши нравоучения, и правила, и наши с тобой догмы. Она взрослый человек, а мы ее хотим превратить в беспомощного ребенка. Все эти четырнадцать часов, которые она загружена в школе, — чепуха, эти часы лишь оглушают человека, уничтожают его истинные человеческие начала. Потребительство, иждивенчество, лень — вот самая главная беда нашей молодежи. А два месяца летних каникул пролежать на диване — это прости, мой дорогой, кого хочешь с ума сведет!
С этим-то я согласился. Почему зарубежный школьник, даже сын богатого, трудится ежедневно не менее трех часов в неделю, и почему наш школьник отлучен от труда? Но это как-то уводило от Людмилы, от того, что с ней происходит.
Пришел к ней на следующий день, слава богу, она была в полном здравии. Успокаивая Люду, стал с нею говорить на равных.