Страница 202 из 220
— Я не знаю, почему у тебя опустились руки, почему энергия твоя иссякла. Я знаю многих молодых людей подобных тебе. Мне тревожно за них. В них пылает огонь потребительства. Да, пылает, при всей их инертности. Люди, подобные тебе, создают паразитарий. Безделие — мать всех пороков. Мастерская дьявола. Сами паразитарии, зная свою порочную сущность, придумывают разные оправдания: «Мы создаем духовные ценности. Это тоже труд. Христос именно так и трудился с апостолами. Сейчас, как никогда, люди нуждаются не столько в прагматизме, сколько в духовном общении». Или же такая оправдательная линия: «Я — йог. Я иду к высшему пониманию. К астралам». Такова логика этих «ищущих паразитов». Есть еще паразитизм грубый или вульгарный: здесь простое потребление, высасывание, выкачивание, берется все, что можно взять. Кто-то сказал: хищный инфантилизм. Может быть, и так.
Я рассказал ей о нашем споре когда-то с Кособоковым:
«Нельзя перебарщивать с духовной пищей, — говорил Кособоков. — Непереваренная духовная пища превращается во взрывчатку, рано или поздно произойдет взрыв. И не каждому надо раскрывать тайны души. Большинство должны жить в неведении и через неведение приходить к духовному величию…»
«Значит, опять идея элиты и быдла! — кричал я. — Маккиавеллизм!»
«Не горячись. Всякая гипертрофия губительна».
Я признался Людмиле и в своей возможной вине. Я бил на жалость, на пробуждение гуманных чувств. Подводил ее к тому, чтобы она занялась делом. Я уже придумал ей занятие. Договорился с детским садиком, чтобы ее взяли временно на работу.
Я боялся ей сказать о том, что ни за что пострадал или, может быть, пострадаю. Я молчу, изредка поглядывая, как она прижимает к губам почерневшее запястье, мои пальцы отпечатались на ее руке. Я вспомнил ее мать. Бедная женщина, она совсем недавно мне жаловалась: «Никаких ценностей! Неужели Людка стала такой бессердечной, такой безразличной? Откуда это?» А я успокаивал ее: «Прекрасная девочка. Все образуется. Она чудный ребенок». И я верю в то, что Люда действительно прекрасный человек. Добра, отзывчива и никак не хищная инфантилка. Просто она раба своей лени, немощи. Не бездуховность, а отсутствие духа, силы духа, душевной мощи, стойкости. А откуда же взяться духу? Люда говорит, что из нежности берется дух, из амаэ, из доброты. Для меня всегда было неразрешимым противоречие в этой вечной связке «сила-доброта». Я сознавал, что сила никак не противоположность добра, напротив, сила — это характеристика добра или зла. Сила — это степень, а не сущность или содержание. Бессильным добро не может быть. И вдруг пронзила меня, так показалось, светлая мысль! Я даже встал. Я вдруг увидел свое заблуждение. Да-да, страх перед Идеалом, перед силой доброты, перед способом ее выражения вот что изнутри всю жизнь подтачивало меня и теперь не дает возможности говорить в полный голос. Странно, доброта под сурдинку, шепотом, доброта, еле-еле передвигающая свои прозрачные, как ростки картофеля, ножки. Мой гуманизм, родившийся из тьмы, из заточения, как протест, как избавление от мук, которые выпали на долю и мне и моему поколению, — в растерянности перед Людмилой, перед ее силой, пусть искореженной, но силой, способной даже ценою жизни защитить идеал, пусть дурно понятый, но чистый в своей основе.
Я понял тогда, что страшусь этого Идеала. Я боюсь этой Людмилы, потому что она, нет, не блефует, не играет со смертью, она ею защищается, как самым надежным щитом. Самоуничтожение — ее последний аргумент.
Ко мне медленно, это всегда так у меня, подходил страх. Я где-то слышал, что попытки к самоубийству повторяются. Я гляжу на нее, и мне ее лицо кажется странным. И она пристально глядит на меня. Мне вдруг кажется, что я ей наговорил много оскорбительного, что она вскинулась и побежала к балкону, а мои пальцы не выдержали и разжались, и она с нечеловеческим криком полетела вниз, цепляясь за деревья, провода… От этой воображаемой картины мне еще прибавилось ознобу, и новая картина: милиция, ее соседи: «Он ее сбросил, мы слышали шум, грохот, сопротивление». — «Да кто вам поверит, что сама? Здоровый мужик не смог удержать, чепуха какая». И наручники, щелк-щелк, дорога дальняя: казенный дом. Я пытаюсь прогнать воображаемые картины, а они лезут и лезут в мою разгоряченную голову… Я глядел на нее, обессиленную, безразличную, а озноб все жестче и жестче просекал кожу на левой щеке, жаром обдавало меня собственное мое дыхание, и я едва слышно произнес, заикаясь от дрожи:
— Ты меня прости, ты во многом права. Это не беда, что в тебе нет достаточных сил, чтобы теперь строить жизнь по тем законам, которые ты считаешь приемлемыми. Силы придут. Была бы основа. А она в тебе есть. Только не теряй ее…
Она, может быть, не совсем меня понимала тогда, но ее трогало мое волнение, она радовалась тому новому свету, который вдруг пошел от меня, она слушала меня внимательно, и в ее глазах появлялось сочувствие. Мне казалось: какая-то родственная волна соединяла наши души, и мне хотелось ей разъяснить еще и еще раз, что она на пороге своего обновления, которое так необходимо и ей, и мне, и ее родителям, и всем, живущим на этой земле.
Мне так казалось. Но все было не так. Все было по-другому. И я был ошеломлен, когда Людмила спокойно сказала мне:
— Я люблю Эдварда Александровича…