Страница 190 из 220
11
Встречаясь с Кособоковым в этот критический период моей жизни, я ощущал, как он всматривался в меня, будто прикидывая, есть ли во мне еще настоящие жизненные силы, способные меня поднять на гребень волны. И я чувствовал, не до конца он все видит. Сомневается в чем-то. Однажды он сказал о Рогове:
— Не подняться ему, старик. Хана теперь. Им органы заинтересовались…
При этом Эдвард пристально на меня посмотрел, и я ему ответил:
— Я абсолютно лояльный человек…
Я эту же мысль и майору Чаинову внушал. И Чаинов ее, впрочем, не отрицал, хотя и проводил тонкую линию своих размышлений: «Иной раз и не ведая того, люди начинают действовать и мыслить во вред государству…» Так и сказал: «Мыслить…» Я хотел спросить у него, что это значит, но сказал совсем другое:
— Я хочу бескорыстно и верно служить своему Отечеству.
Я сказал это достаточно твердо и непоколебимо. И когда говорил, как бы изнутри любовался твердостью своего духа. И Чаинов уловил этот нюанс моего некоторого самолюбования, потому и заметил:.
— И все же подумайте над моим советом, — и добавил: — Вам нужно честным трудом подтвердить то, как вы относитесь к государству и к нашему обществу.
— Что же мне сделать?
— Работать. И еще работать.
— Но мне же не дают работать. Уже подготовлен приказ о моем увольнении. Помогите мне. Сделайте так, чтобы меня оставили в покое!
Эту последнюю фразу я произнес абсолютно искренне. Я говорил так, будто тот, кто мешал мне, вовсе не связан с этим Чаиновым, а на самом деле я знал, что именно он и ему подобные регулируют мой социальный статус, мои социальные муки и мои падения. Это все понял Чаинов.
— Хорошо, — сказал он, — я постараюсь вам помочь… Постараюсь, но многое и от вас зависит…
И я весь ушел в работу. На какое-то время я отвлекся от теории. Всецело отдался практической деятельности — учителя, дети, школа.
Тогда-то и появилась в «Правде» статья о моем опыте. Я читал эту газету поздно ночью, запершись у себя дома. Нелепые, предательские слезы выкатились из моих глаз: автор хорошо говорил о нашем начинании, намекал на то, что некоторые ответственные товарищи не понимают значимости эксперимента, не помогают и даже мешают работать. Я думал: «Это победа. Это признание. Теперь все должно измениться к лучшему». И действительно, после публикации школе оплатили кое-какие счета, прислали бригаду маляров для покраски крыши. Я говорил правдисту: «Ну теперь все!»
— Не думаю, — отвечал он. — Это только начало. Все будет зависеть от того, насколько стойкими вы окажетесь в этой развернувшейся борьбе.
— Я не до конца вижу смысла этой борьбы. Не понимаю ее природы. Ведь люди, отвечающие за образование, должны быть заинтересованы в нашем опыте.
— Но вы же сами мне рассказывали о монополии на пустопорожние методики. Поэтому не надо обольщаться…
— И сколько продлится эта борьба?
— Это никому не известно. По крайней мере, это всерьез и надолго.
Он был прав. Через месяц был поставлен мой отчет на Президиуме. Я уловил дух недоброжелательства сразу.
И опять, как шесть лет назад, все повторилось.
Были выступления. Суровые приговоры, а не выступления. Мне не дали заключительного слова. Но я потребовал. Я настоятельно требовал, чтобы мне дали несколько минут, не более пяти. Я сказал довольно спокойно, что только так, а не иначе я вижу развитие новой школы. И не отступлю от предложенного проекта, даже если Президиум станет меня четвертовать. Я так и сказал: «Четвертовать!» Это словечко взбесило Президента, так мне потом объяснили. Тогда я ни черта не понял, так как Президент свое негодование проявлял однозначно: чуть-чуть покашливал. Как только такое интеллигентное покашливание прорезало тишину, так все мгновенно набрало скорость. Первым выскочил академик-секретарь Пискунов. Он с ехидной улыбочкой спросил:
— А что скажет по этому вопросу заведующий Отделом Эдвард Александрович Кособоков?
Это был продуманный удар. Вопрос шел как раз врознь с покашливанием Президента. Сразу все стало на свои места. Глава синклита перестал покашливать. Мелкими глотками он цедил минеральную воду: ему всегда ставили «Ессентуки» № 17. Он был доволен не только тем, что заданный вопрос был направлен против меня и Кособокова, точнее, был рассчитан на окончательное отторжение меня от Кособокова, но и тем, что вопрос бил одновременно и по «старикам», которые все же цепко держались за свои понятия высокой порядочности. Им было неприятно, что на их глазах сейчас должна была произойти подлость. Они отлично понимали, что на мужественный поступок не способен сейчас Кособоков: не станет рисковать. Не допустит, чтобы Президент еще раз закашлял. А если это так, то он, Кособоков, в общем-то, уже не опасный для них, должен отказаться от самого себя и еще раз заложить своего бывшего единомышленника.
И Кособоков понимал, что пойди он теперь против меня, он не наживет себе капиталу в ученой епархии, а что он, как человек, уронит себя в глазах коллектива. Он знал и другое: если Президент после его ответа закашляет, худо ему будет потом. И Рискунов затаился. А потом распишет Президенту: «Здесь не Попов виноват, здесь все Кособоков втайне проделывал!»
Компьютерное мышление Кособокова мигом сработало. Он, правда, еще не подобрал форму подачи своего ответа. Он несколько растерянно глядел на Рискунова. И Рискунов, сузив глаза, спросил:
— Что же вы, товарищ Кособоков, молчите?
Я тоже напрягся, хотя обо мне и забыли совсем. Я знал, что Кособоков не станет меня защищать. Но как ему удастся выкрутиться из создавшейся ситуации, это было мне неведомо. А Эдвард, могучий Эдвард (какое имя, черт возьми, прямо-таки королевское, шекспировское!), он нашел точно такой ответ, какой требовался от него, не Президенту и Рискунову, а всей епархии от науки. Он принял вид достопочтенного восточного имама, положил руку на сердце, склонил голову и в доверительно-кающихся интонациях произнес:
— Я со всей откровенностью признаюсь в своей вине. Я недосмотрел многие недостатки. Упустил, передоверил. К тому же сказалось пагубно на работе школы и мое долгое отсутствие, был в длительных командировках. Полагаю, мы за короткий срок сумеем ликвидировать все указанные здесь недостатки и наведем порядок в этой школе, если, разумеется, Президиум нам доверит.