Страница 191 из 220
— А как вы смотрите относительно смены руководства школы? — проговорил снова академик-секретарь Рискунов. — У нас создалось впечатление, что товарищ Попов не справится со своими обязанностями. Школа, знаете, не полигон для прожектерства…
Снова накалилась обстановка. У меня было желание крикнуть им всем: «Слушайте! Я сам уйду. Немедленно уйду». Но я этого не сказал. Потом мне сказали, что я очень жалко улыбался, когда Рискунов сделал этот финт. Кособоков смутился: даже он не ожидал такого поворота дел. Но компьютерное мышление снова просчитало ситуацию и выдало единственно верный (по Кособокову, разумеется!) вариант:
— Да, пожалуй, это самое верное решение.
— Какое? — улыбнулся Президент.
Это была уже игра. Высший класс аутодафе.
— Освободить товарища Попова от занимаемой должности директора школы, — сказал Кособоков.
И тут произошло не совсем мне понятное. Я не знал еще, насколько тонко и умело в высших педагогических сферах проигрываются такого рода ситуации. Невидимые нити сотнями метров опутывают присутствующих, и не ведомо никому, кто и как дергает за концы и сколько еще витков будет намотано на седые головы мудрецов. Что будет означать вопрос, который сейчас задаст Президент, никому еще не известно, но будет скоро понятен ужасный смысл сказанного:
— А что там у нас с финансовой деятельностью в этой школе?
Поднялся Костомаров:
— Незаконные приобретения на сумму шестьдесят пять тысяч рублей, недостача на сто шестьдесят шесть рублей, списанного оборудования, но имеющего место в действии, на сумму шесть тысяч рублей…
— Достаточно, товарищ Костомаров. Вы когда закончите проверку?
— Сейчас к проверке подключились ОБХСС и КРУ, думается, что через месяц закончим.
— Вот тогда и сделаем, товарищи, окончательные выводы.
К удивлению присутствующих, поднялся я. Мне нередко помогала какая-то легкая нравственная сила, я ее иначе и назвать пе могу. Эта сила вдруг рождалась именно конкретной ситуацией. Я попросил слово для справки, этак аккуратно, правда, несказанно волнуясь, заикаясь, достаточно красноречиво заикаясь, что вполне могло сойти и за поведение окончательно перепуганного. Дали слово для справочки. И я сказал:
— Здесь допущена неточность. Незаконных приобретений значительно больше. Станки, оборудование, инструмент, различные приспособления, машины — все это мы достали бесплатно с помощью наших шефов, все эти ценности зафиксированы в отдельных книгах, которые проверяющие лица не приняли во внимание. Здесь также не сказано и о том, что директор Попов недостаточно решительно боролся с хищением, которое осуществлялось в школе с ведома товарища Костомарова. И два слова относительно педагогики. Мы создаем школу, как того требует жизнь, а не ваша схоластическая теория. В свое время пытались уничтожить Макаренко, потом вы объявили прожектером и едва ли не врагом народа Сухомлинского, теперь вы хотите дискредитировать опыт Святко, Анохина, Рогова, Качурина и многих других. Найдется и на вас управа.
Я ушел с трибуны, прежде чем они успели опомниться. Я вышел из зала, а они сидели несколько секунд, не шелохнувшись. Потом не то чтобы закашлял Президент, он поперхнулся.
Мне потом Григорьев сказал (ему, должно быть, понравилось, как я вел себя на Президиуме), так вот Григорьев сказал, что за последние двадцать лет он впервые видел, как Президента вывели из себя.
— Чем же это все кончится? — спросил я.
— Батенька ты мой, здесь нет проблем.
— То есть?
— Никаких то есть. Надо уходить тебе, батенька. На Научном Ведомстве свет клином не сошелся. Поезжай в Лихорадово. Отличное место.
— Я не могу так уйти. Они мне дело шьют.
— Это чепуха. Уйдешь — все забудут.
— Нет, я никуда не уйду сам.
— Напрасно, батенька. Напрасно. — И он поджал губы.
Потом пошли странные и непонятные дни. Меня вроде оставили в покое. Но вокруг меня что-то определенно происходило. Что-то неутешительное, блокадное. Перевели моих помощников.
Я бы не обращал внимания на все эти естественные перемены, если бы противники не посягнули на самое сердце моей работы: под разными предлогами (занято помещение, специальные контрольные и прочие) детей просто не пускали на мои занятия. И наконец настал момент, когда и такая смелая Соснова сказала:
— Не могу больше вас держать под своей крышей. Не будем вдаваться в объяснения: нам надо расстаться.
А дети между тем спрашивали:
— Почему нет занятий? Почему вы не боретесь? Мы знаем, что происходит! Мы не уступим просто так!
Однажды ко мне пришли Леня Орлов и Люда Соснова. Они сказали:
— Мы договорились с Дворцом культуры. Нам предоставляют помещение и сцену.
Я глядел на ребят и был несказанно счастлив тем, что они были со мной, они готовы были защитить и меня и то дело, которое мы с ними начали. Мы перешли во Дворец культуры, и я почувствовал, как оживаю снова.
Я ставил с детьми спектакли, писал новые сценарии, изучал в соответствии с исторической темой пьесы какие-то специальные источники — и эта работа не только меня увлекла, она дала возможность найти выход моим обидам, моему горю.
Нам помогало время. Каждый новый день будто работал на нас.
Наши импровизированные спектакли, собственно их и спектаклями назвать нельзя было, — это были открытые дискуссии по прочитанным текстам, это были размышляющие рассказы о том времени, которое беспокоит каждого гражданина нашей страны.