Страница 177 из 220
5
Мне были приятны споры между взрослыми и детьми, которые возникали после моих исторических рассказов. Во время этих споров исчезал некий барьер, всегда существовавший между учениками и педагогами. Спор шел на равных. И я вовсе не кривил душой, когда говорил, обращаясь к ребятам или к педагогам, сидевшим на моих занятиях: «Я не могу объяснить вам это положение. Попробуйте вы это сделать». Вот и в тот раз спор начался с предположения Рогова:
— Мне кажется, вы обеляете Сталина, — сказал он.
— Я не знаю, насколько документально поданы факты, но то, что Сталин у вас не выглядит дураком, как это сейчас везде и всюду стараются показать, — это замечательно, — заметил Некалин.
— Здесь вовсе не обеляется Сталин, — сказал Виктор Грабов. — Но нам надо разобраться в том, кто же они были, все эти великие пострадавшие?
— А имеем ли мы право судить? — Это Рогов.
— Да-да, как же быть с великим заветом: «Не судите, да не судимы будете?» — Каспиров повернул свою лысую головку в сторону Рогова.
— По-моему, мы и не судим, — ответил Некалин. — Мы через историческое пробираемся к самим себе.
— Вам это что-то дает? — спросил я у ребят.
— История помогает понять и политику, и жизнь вообще, ответил Леня Орлов.
— А я хочу разобраться в личности Сталина и в тех, кто уступил ему власть, кого он казнил. Это всех ребят интересует, — ответил Грабов.
— И все-таки было у него что-то такое, чем он держал других? — Леня Орлов спрашивает.
— Говорят, он в совершенстве владел искусством управлять людьми. Так ли это? — вторит Орлову Грабов.
— В чем же ему уступали другие члены Политбюро? Как ему удалось сначала всех привлечь на свою сторону, а потом уничтожить? — наседает Федя Субботин.
И я снова им начинаю рассказывать, читать записи.
— Есть какие-то вещи, о которых я знаю наверняка. Вот о них и буду говорить. Безусловно, многие члены ленинского Политбюро были творческими, талантливыми людьми. Литераторы, публицисты, художники. Каменев любил поэзию, литературу. Писал книги о Герцене, Чернышевском, о Брюсове и Андрее Белом. Бухарин в свободное время рисовал. Троцкий писал книгу за книгой в самые трудные для страны годы. А Сталин большую часть времени посвящал конкретной практической работе. Перед ним горы отчетов, справок, резолюций, решений, сводок, докладных, заявлений. Каждый документ он тщательно изучает и тут же принимает меры: звонит, ссорится, снимает с должностей, назначает новых лиц — ему даны права и полномочия — секретариат! У Троцкого, Зиновьева и Каменева от этой нетворческой работы скулы воротит. Только с железной выдержкой можно усидеть перед завалом папок, скрепленных и сшитых бумаг, конвертов, телеграмм. Черная работа — для черных. Коба делает черную работу партии. Коба властвует в аппарате. Троцкий создает проекты административно-военного бюрократизма, а Коба создает бюрократическую реальность, где он командует, создавая мощный аппарат управления, подавления, регламентации, Он приходит в свое присутствие ночью, просиживает до утра, а иной раз не уходит из-за стола и утром. Он обнаруживает десятки и сотни ошибок, которые успели сделать и Троцкий, и Зиновьев, и Каменев.
«Кто подписал распоряжение от 15 января о назначении Семыкина на должность председателя энского губкома? Кто санкционировал назначение этого матерого белогвардейца на партийную должность? — вопрошает Сталин, отлично зная, что бумага подписана Каменевым. — Это же безобразие! Мы дни и ночи здесь не спим, думая над тем, чтобы не было срывов, а тут одним росчерком пера все наши усилия насмарку, коту под хвост! — В комнате собирается народ. Слушают. Сталин продолжает: — Кто подписал это вредительское письмо, которое может обернуться нам кровью сотен невинных людей?! Я это просто так не могу оставить! Надо немедленно писать докладную в Политбюро!» И это все произносится в присутствий членов Политбюро и того же Каменева. Сталин на страже порядка, организованности, дисциплины. Он — Робеспьер революции! И гордится своей ролью…
Я пытаюсь обнаружить ту сложную связь, которая существуем между будущим «великим кормчим» и Лениным. Пытаюсь спросить у ребят:
— А как же Ленин должен был реагировать на эту деятельность Сталина? Как он должен был реагировать, скажем, на такое обращение Сталина:
«Владимир Ильич, это как раз то самое разгильдяйство, которое граничит с ренегатством, архипредательством, отступничеством. Надо немедленно наказать виновных, иначе мы утонем в безответственности. Я непременно напишу докладную».
«Напишите», — коротко отвечает Ленин. Он занят другими делами: как удержать власть, как выжить, как не повторить прошлых ошибок, как объединить, казалось бы, необъединимое, и, наконец, практическим вопросом: где и как достать хлеб, как повысить производительность труда хотя бы на три, на два, на один процент по сравнению с пресловутым 1913 годом?..
На очередном заседании ЦК Сталин докладывает: «Нельзя больше выносить в нашем аппарате безответственность и хаотизм. Я предлагаю вашему вниманию материал о совершенно недопустимых поступках наших уважаемых членов Центрального Комитета. Я не хотел бы называть этих товарищей по фамилии, каждый сам себя узнает, но так дальше поступать мы не можем. Как получилось, что большевик Солонин, член ревкома, бедствует и не может жить с семьей в шесть человек в нормальных условиях, а бывший дворянин и штабс-капитан Еремин получает отличную квартиру с запасом топлива на две зимы? Меня интересует, почему подписавший письмо Еремина отказал товарищу Солонину? Какими соображениями руководствовался член Центрального Комитета?»
«Да скажите же, о ком идет речь?» — не выдерживает Ленин.