Страница 178 из 220
«Владимир Ильич, — говорит Сталин. — Разрешите все же не называть имена товарищей. Сегодня я бы хотел просто перевести разговор, так сказать, в этическое русло. А вот другое письмо с резолюцией: «Дорогой Феликс Эдмундович, убедительно прошу по возможности освободить из-под стражи Осоргина, арестованного по делу комитета помощи голодающим и больным». Товарищи, секретариат ЦК и ВЧК располагают серьезными данными об антисоветской деятельности Осоргина, у которого под видом помощи голодающим собирались с весьма сомнительными целями и намерениями разные враждебные элементы. Товарищ Дзержинский здесь присутствует и подтвердит, что я не искажаю факты. Если товарищу Дзержинскому поручено обеспечить государственную безопасность, так пусть он и отвечает за нее. А если он ошибется или будет нуждаться в помощи или в совете, у нас для этого есть наш Центральный Комитет, где каждый может высказать свои соображения по любому поводу. Я не стану больше называть фамилии, факты. Я прошу, чтобы мы не нарушали тот организованный порядок, который введен Центральным Комитетом и Советом Народных Комиссаров. Если я в чем-то не прав, прошу меня поправить…»
«Прав. Во всем прав», — говорят как-то разом Ворошилов и Микоян.
На конференциях, на съездах, на совещаниях, на различных заседаниях в различных ситуациях Сталин всегда выступает в одной и той же роли: блюстителя порядка, дисциплины, охранителя государства. Он один только знает, как надо уточнить, поправить, что добавить, что убавить, какое слово каким другим словом заменить, какое слово убрать из текста. Он один знает, какая ошибка была сделана в самую решительную минуту совещания, войны, наступления и отступления, принятия резолюций, решений, постановлений. Он ночи не спит, готовится, копает, находит и постоянно выносит на прилюдное обсуждение, невзирая на лица, на групповые интересы, на логику развития событий. Он — страж истины, правды и организованности. Эти достоинства больше всего ценит Ленин. Он постоянно настаивает: «Товарищи, больше точности, деловитости и ответственности! Меньше фразерства, фантазии и отрыва от реальной действительности». И все знают, что область фантазии за Бухариным, Троцким, Каменевым, Зиновьевым. А кто воплощение собранности и деловитости? Конечно же, Сталин. И вырабатываются ожидания на сталинское поведение. Если он уж встал, то непременно скажет что-то важное в таком духе: «Все это хорошо, но мне бы хотелось поправить, и это непременно надо сделать, ибо здесь я вижу угрозу революции…» Замечания Сталина всегда очевидны, примитивны, аксиоматичны. Например, все знают, что хлеба нет. Сталин встает и докладывает: «Хлеб нужно достать сегодня, иначе революция погибнет». Все это правильно, как и то, что завтра он скажет: «Надо немедленно наладить производство топливных брикетов из торфа, иначе революция погибнет». Если кто-то возразит Сталину, он непременно выступит с поправкой, с уточнением, с оправданием. И если опровергнутый с чем-то не согласится, Сталин обязательно вновь возьмет слово и вновь докажет, что его замечания крайне важны, ибо если их не учесть, революция погибнет.
«С Кобой лучше не связываться», «Тише, Коба идет», «Меня до сих пор подташнивает, когда вспоминаю поправки Кобы», — это о нем говорят соратники. Пока что соратники изволят шутить и неведомо им, что Коба уже давно в мыслях своих внес существенные поправки в их телесную конституцию, то есть попросту счел, что головы у них совершенно лишние. А пока идет двадцатый год, год суровых испытаний, когда ничего еще не устоялось, когда все только складывается. И они все — власть! И потому Коба только лишь делает уточнения и поправки, невзирая, казалось бы, на лица. Вот утро, 23 сентября 1920 года. Началось третье заседание девятой конференции РКП(б). Председатель говорит: «Слово по личному вопросу предоставляется т. Сталину». Итак, по личному вопросу два маленьких замечания. Сталин докладывает: «Первое, заявление товарища Троцкого, что я в розовом свете рисовал положение на фронтах перед наступлением на Варшаву, не соответствует действительности. Чтобы убедиться в справедливости этого моего заявления, достаточно прочесть мои статьи в «Правде». Далее, заявление товарища Ленина о том, что я пристрастен к командованию Западного фронта, тоже не соответствует действительности. Тот факт, что мы не взяли Варшаву, — мелочь, но дело в том, что мы в тот момент не только не были в состоянии взять Варшаву, но сами стояли перед крахом, возможность которого не учло военное командование. Если бы в то время командование заявило ЦК, что состояние фронта неважное, я не сомневаюсь, что ЦК временно отказался бы от линии наступательной войны… Это же сделано не было. Повторяю: то, что мы не взяли Варшаву 16-го — это мелочь. Но то, что мы очутились неожиданно перед катастрофой, — это оплошность командования. Вот почему я требовал расследования фактов. Настоящие мои заявления я считаю необходимым зафиксировать письменно».
Позднее, года через два, Сталин уже будет оформлять свои «поправки» специальными документами, которые, как правило, подписывают несколько членов Политбюро. Вот одно из таких писем в Политбюро от 29 марта 1923 года. Оно направлено против Троцкого и подписано Зиновьевым, Сталиным, Каменевым, Томским, Рыковым, Бухариным, Калининым, Молотовым. Письмо сочинено Сталиным: его стиль, его въедливая манера придираться к каждому слову. Подписавшиеся отмечают, что подготовленные Троцким тезисы единодушно одобрены на Пленуме ЦК, затем была выбрана комиссия, чтобы вынести эти тезисы на Политбюро. И вот тут-то начались поправки. И вот что пишется в письме: «Текст этих поправок членам ЦК и кандидатам ЦК известен. И мы спрашиваем каждого члена ЦК: что неприемлемого в этих поправках для большевика? Поправка первая (о роли сельского хозяйства) почти буквально повторяет то, что изложено на этот счет в последней статье т. Ленина, встреченной всеобщим сочувствием, и что до сих пор было совершенно общепризнанным для всех членов партии. Да, эта поправка действительно имеет по «своему содержанию программный характер». В этом т. Троцкий совершенно прав. Надо было только прибавить: программный характер абсолютно признанный во всей нашей партии. Совершенно неверно, будто эта поправка не вяжется с самим характером тезисов т. Троцкого. Тезисы т. Троцкого тоже подходят к этому вопросу, но разрешают его неправильно. Сбивчивая и политически неверная терминология относительно «хозяйственно-педагогического» значения деятельности Советского государства в сельском хозяйстве крайне опасна».