Страница 176 из 220
«А здесь мы имеем дело с рудиментами представлений. Так называемая женственность уходит в прошлое. Женщина должна так одеваться и так жить, чтобы всем видом своим показывать, что она живет и существует не для наслаждения мужчины. Почему половина рода человеческого должна носить юбки, длинные платья, не позволяющие вскочить в трамвай или перепрыгнуть через ров, зачем женщинам мести длинными юбками тротуары и заносить в дом колоссальное количество пыли и заразы? Почему женщина должна носить длинные волосы? Это ведь неудобно, грязно, приходится часто мыть, ухаживать за ними. От этого скверного наследия мы непременно должны отказаться. Кстати, в этом вопросе мы можем смело взять себе в союзники всю культурно-историческую практику. Даже «Ветхий завет» устами царя Соломона создал трудовой идеал женщины, отнюдь не нуждающийся в нынешних буржуазных фиоритурах. Вот как рассказывает Соломон об идеале этой женщины: «Встает она еще ночью и раздает пищу в доме своем, она чувствует, что занятия ее хороши и светильник ее ярко горит, а потому не боится она ни стужи, ни жары, и муж ее известен повсюду, крепость и красота — одежда ее, весело смотрит она на будущее, смиренная и тихая, и цена ее выше жемчуга!»
Пораженные памятью Луначарского и красотой мудрых библейских слов, гости недовольно посмотрели в сторону Сталина, который, закрыв лицо руками, хохотал, и глаза его были в слезах.
«Вы уж меня извините, дорогие. Мне, конечно же, не угнаться за вашей образованностью, Анатолий Васильевич, но мне хочется…»
«Внести поправочки!» — не без язвительности сказал Луначарский.
«Именно, — нисколько не обижаясь, сказал Сталин. — Вы знаете мою особую неприязнь к фальши и к различным приемам одурачивания народа…»
Аллилуева, смущаясь, попыталась приостановить мужа, но тот продолжал как ни в чем не бывало:
«Вы действительно прочли слова из «Ветхого завета», но они, к сожалению, принадлежат не царю Соломону. Эти слова, Анатолий Васильевич, вы здесь совершенно правы, взяты из «Книги Притчей Соломоновых», из 31-й главы и обозначены, как слова Лемуила-царя…»
Луначарский смутился. Однако тут же поправился, поблагодарил Сталина:
«Ваши поправки, Иосиф Виссарионович, как всегда, убийственно точны. Я совершенно забыл, что эти слова принадлежат царю Лемуилу. Благодарю вас за уточнение».
Все с облегчением вздохнули и даже с уважением посмотрели на усатого человека, так некстати ворвавшегося в прелестную тишину литературно-творческого салона. В камине потрескивали дрова, оттуда шло такое упоительное тепло, что всякий раздор был просто неуместен. Но Сталин снова и даже непристойно рассмеялся, совсем по-мужицки вытер слезящиеся глаза и сказал:
«И опять вы не правы, Анатолий Васильевич. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, но торопливость вам необычайно мешает… Не Лемуилу принадлежат эти слова, точнее, я думаю, что не Лемуилу, поскольку в этой притче излагаются наставления, которые преподала Лемуилу мать ого. Она эти наставления начинает такими словами:
«Что, сын мой? Что, сын чрева моего? Что, сын обетов моих?
Не отдавай женщинам сил твоих, ни путей твоих губительницам царей.
Не царям, Лемуил, не царям пить вино, и не князьям — сикеру.
Чтобы, напившись, они не забыли закона и не превратили суда всех угнетаемых…
Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов.
Уверенно в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка.
Она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.
Добывает шерсть и лен и с охотою работает своими руками.
Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой…» Ну а дальше, Анатолий Васильевич, все примерно, как вы сказали…»
«Пасую, пасую перед вами, Иосиф Виссарионович, — ответил Луначарский. — Преклоняюсь. Мне, старому богоискателю, не каждому удавалось нос утереть…»
«Я только маленькие поправки сделал, — уже доброжелательно, к радости Аллилуевой, сказал Сталин и, обращаясь к Каменеву, добавил тихо: — Я ведь к тебе по делу. Мне нужно, чтобы ты сейчас взглянул на приготовленный мною текст относительно внесения некоторых корректив в резолюции съезда…»
«Что так спешно?»
«Надо успеть перепечатать и отдать отъезжающим товарищам».
Сталин, уходя, еще раз взглянул на уставленный закусками стол. Вспомнил чьи-то слова: «Славится дом Каменевых хорошими винами и отменными коньяками». Вспомнил: это Микоян сказал однажды, когда Ворошилов заметил: «Выпить бы чего-нибудь». Можно было бы тогда зайти к Каменеву. Одолжить вина. Но не сделали этого. У всех троих, Сталина, Ворошилова, Микояна, Каменев вызывал неприязнь. И сейчас Сталин, выйдя вместе с женой на улицу, вполголоса крепко выругался.
«Я что-то не то сделала? Что с тобой? Что?» — «Ничего, — сквозь зубы проскрипел Сталин. — Удавить их мало. Разрядились. Раскудахтались. Кругом голод, разруха, того и гляди революция погибнет, а они про юбки, про бабские наряды». — «Но и это же нужно». — «Тебе нужно?! Нужно?! Ну и иди к ним! Иди сейчас!» — Сталин зло посмотрел на жену и быстро зашагал прочь от нее в сторону своего рабочего кабинета…»