Страница 175 из 220
Да, и такие вот отступления на этих моих уроках случались, и прежде чем дальше читать мой обобщенный материал, я еще раз оговаривался, подчеркивал, что каждый может дать излагаемым событиям свою интерпретацию. Может, наконец, опровергнуть меня или сам порыться в источниках, чтобы найти свои решения.
— Это — говорил я учителям, — сейчас единственный путь к нормальному преподаванию истории: надо использовать обилие публикуемых материалов и, не навязывая детям своего мнения, идти к истине эвристическим путем… И забегая вперед, скажу, что и противопоставление «интеллигентов» типа Каменева и Луначарского «неинтеллигентам» типа Сталина для меня принципиально, оно может вам не понравиться, но в этой разности взглядов, быта, установок я вижу, если хотите, основы той враждебности, которая закончилась кровавой междоусобицей. И здесь не один Сталин виноват, но и его противники, тот же Каменев, тот же Зиновьев… Но продолжу рассказ…
Итак, Ольга Давыдовна Каменева доверительно говорит Ходасевичу: «Сейчас самое главное стоять на принципиальных рельсах нового искусства. Надо быть беспощадным ко всякого рода «ненашим» вывертам идеологического порядка! Вы знаете, мне иногда недостает классового чутья, а вот наш сынуля, Лютик, он на всех наших посиделках бывает, вы заметили и сегодня, как он внимательно вслушивался в то, что говорил каждый? Зашел к нам однажды Макушин из Сибири, старый большевик, к расстрелу был приговорен самодержавием, каторгой отделался. Вот Лютик как посмотрел на него, так сразу все определил, только Макушин за дверь, а Лютик как вцепился в отца: «Останови его, это враг! Я это чувствую! Если не остановишь, я сам это сделаю!» И что же, Лева позвонил в охрану, задержали Макушина, действительно, у него не все было в порядке. Я не налюбуюсь нашими детьми, у них настоящий заряд революционности. Федор Федорович Раскольников как-то сказал: «Давайте я Лютика возьму с собой в командировку». Взял, и, думаете, он ему мешал? Напротив, Лютик с пистолетом в руках стоял у входа и никого к Федору не впускал. Совершенно бесстрашные ребята растут. Мне иногда даже жутко делается. Ведь если бы Лютик заподозрил и нас с Левой в чем-нибудь, не пощадил бы!»
Лютик тянулся к людям новой формации. Не любил «болтуна» Луначарского, и, когда Анатолий Васильевич начинал с кем-нибудь спорить, а спорил он всегда, Лютик уходил. Вот и в тот вечер кто-то задел Луначарского за живое: «Анатолий Васильевич, а ведь в свое время вы говорили о том, что марксизм и искусство вещи несовместимые. Вы писали примерно так: «Марксизм — это сухое экономическое учение, это стальная догма с преобладанием объективных законов над живым человечеством, с его экономическим методом, со всем гнетом немецкой науки, прижавшей к земле поэзию романтического социализма! — где тут развернуться художнику?»
«Да, я даже помню, где я это писал, — ответил, смеясь, неуязвимый Луначарский. — Прекрасный был сборник — «Литературный распад». И в этой же статье я утверждал и другое, если вы помните. Я впервые тогда, в 1909 году, поставил проблему так: возможно ли, чтобы великий класс, завоевавший себе умы, подобные Марксу и Лассалю, не завоевал себе также и великих художников, призванных всем ходом исторического развития создать неповторимое новое пролетарское искусство? Я спрашиваю у вас всех, здесь сидящих, были ли у буржуазии вожди, подобные Марксу, Энгельсу, Лассалю, Ленину? Или предтечи, подобные Руссо и Сен-Симону? Величие этих героев пролетарской мысли никак не меркнет перед величием Вольтера и Монтескье. Будет, непременно будет и великое пролетарское искусство! Оно грядет. Оно на подступах, ибо марксизм дает художнику основу для своеобразного и трагического понимания быта. Марксизм, как наука, направляет внимание художника на самые крупные явления жизни. Марксизм — это не только наука. Это и строй чувств, это и искусство, которое гармонично сочетает мысль и чувство, разум и интуицию. Духовным центром старого мира было «я», духовным центром нового мира является человек с его новой психологией, с новой душой. Коллективист отличается от индивидуалиста тем, что он ценит в себе элемент человечества, чувствуя при этом и свое прошлое, и сегодняшнее свое обновление, и будущее. Он сознает себя смертною частью бессмертной стихии — коллективной жизни. Мы уже имеем работы социалистического типа: это произведения Горького «Мать» и «Враги», это стихи Брюсова, Блока, Маяковского и многих других».
В это время в дверь постучали. Ольга Давыдовна направилась к выходу. «Тебя», — Ольга Давыдовна обращалась к мужу. В дверях стоял Сталин. «Прошу, — сказал, выходя навстречу гостю, хозяин дома. — У нас, как всегда, ночные бдения. Проходи, сейчас наш Лассаль держит речь».
«Хорошо живете, — Сталин бросил взгляд на закуски с вином, на празднично одетых женщин. — Я на секунду».
Луначарский между тем продолжал:
«Мы хотим воспитать человека, который был бы гармоничен в нравственном и духовном отношении…»
«А разве это не одно и то же — духовное и нравственное?» — спросил Раскольников,
«Далеко не одно и то же, — ответил Луначарский и, увлекшись, стал рассуждать: — Основным фактом нашего времени является порождение нового строя души, нового типа духовности, соединяющей в себе эстетические и этические чувства, радостное творческое мироощущение, поэтические восхитительные возможности полного раскрытия человеческих способностей. Измученный народ пришел к новой истине, к новым родникам духовно-творческих открытий. Конечно же, элементарные нормы нравственности будет соблюдать и гармоничный человек, но гармония обновленной души мужчины и женщины будет принципиально иной…»
«Есть существенная разница между мужчиной и женщиной? — спросила Ольга Давыдовна. — Новое понимание эмансипации, освобождение от семьи и от домашнего хозяйства?..»
«Именно, дорогая Оля. Именно так. Домашнее хозяйство, как совершенно правильно выражается Владимир Ильич, является самым дезорганизованным, самым рабским, самым нерентабельным занятием, и оно должно быть приговорено к смерти! Да, именно к смерти! Это первая и главная предпосылка построения социализма».
«Вы в прошлый раз говорили о новом типе женщин…» — заметила Надежда Сергеевна Аллилуева. Она тихонько встала, направляясь в сторону мужа, что-то ему сказала на ухо. Сталин пожал плечами. Улыбнулся.
«И о новом типе женственности вы изволили говорить», — это Рукавишников бросил реплику.
Луначарский хлопнул в ладоши и, точно вспомнив о чем-то важном, ответил сразу: