Страница 174 из 220
4
Лет шесть назад я описал цикл уроков, посвященных первому периоду освободительного движения в России. Декабристы, Рылеев, Пушкин, Лермонтов, Герцен были героями этого цикла. Я пытался связать историю с поэзией, гражданственность с искусством, сокровища родного языка с тайнами духовного пробуждения человека. Рогов по моей методике проводил такого же типа уроки, разумеется, по-своему. Дети были захвачены поиском необходимых источников и литературных материалов. Рогов назвал такой метод погружением. Емкое и точное слово.
Сейчас я тоже ощущаю себя «погруженным» в слепящую тьму тридцатых годов.
И вот, оказывается, у меня и Рогова появился преемник — Некалин.
Некалин стремился к тому, чтобы у детей сложилось живое, доброе и немстительное представление о тех, кто поплатился жизнью. И я стремился к этому. Я хотел избежать шумной сенсации, неистовства и проклятий. Некалин и дети преодолели в себе злобность, а я вот не могу избавиться. Для меня враг — всегда враг. Порок — всегда порок. Отступничество — всегда отступничество. Я не могу уступать. Не могу прощать. Думаю, от этого не может быть верным и мое отношение к действующим лицам прошлого. И я говорю об этом детям и соратникам своим с единственной целью — сказать правду о себе и своем отношении к прошлому. Только сомневающаяся правда может стать методом проникновения в сущность. Я читаю им свои краткие исторические очерки. Читаю отдельные куски из написанного и постоянно оговариваюсь: здесь, мол, не может быть все точным, поскольку я даю свое собственное восприятие прошлого, поскольку убежден в том, что каждый человек должен выработать свой собственный взгляд на тех людей, которые оказались творцами нашей истории. Рассказывая, я увлекаюсь, потому что и во мне самом теперь произошло нечто необычное. Может быть, это ощущение некой необычности идет от обилия материала, в который я погружаюсь, а точнее, наоборот: материал погрузился в меня и стал самостоятельно действовать, принимать решения, рисовать картины, делать выводы. Могу сказать больше, этот материал обернулся в моей душе динамитом: он взорвался во мне, и вся моя логическая способность управлять причинно-следственными связями вдруг будто бы рухнула, и какой-нибудь факт из прошлого ведет не только меня, но и слушателей к самостоятельным выводам, к творческому проникновению в трагические судьбы отдельных лиц, народа. Попробую описать одну из таких историй и в том виде, в котором я ее рассказал старшеклассникам сосновской школы. На моих занятиях тогда присутствовали и Некалин, и Рогов, и Каспиров, и кое-кто из других учителей.
Вечер у Каменевых
(Из исторических исследований Попова)
— Лев Борисович Каменев, — рассказывал я, — вернулся с работы и застал в своем доме обычную обстановку: сосед, Анатолий Васильевич Луначарский, держал речь, щеголяя обилием фактов, имен и человеческих характеров из истории Египта, Рима, Греции, Возрождения, позднейших времен. Точно соревнуясь с ним, выступил метр русского искусства Валерий Брюсов. В спор с ним вступил Андрей Белый, здесь были друзья дома Гершензон и Балтрушайтис. Завороженно глядели на властителей дум Георгий Чулков, Пастернак и Федор Раскольников. Балтрушайтис тогда заведовал репертуарным отделом и настаивал на том, чтобы театр стал революционным, а это значит — поменьше классики, всяких там Шекспиров, Мольеров, Островских и Гоголей, а побольше новых, революционных спектаклей. Приходилось много читать, обсуждать, поэтому заседания в доме Каменевых были длинными. Иной раз не только спорили об искусстве, но и читали произведения. В тот вечер намечалось прочесть пьесу Ивана Рукавишникова. Читал ее почему-то не автор, а Луначарский. Здесь же присутствовал поэт Ходасевич, которому было, как он напишет много лет спустя, совершенно «невыносимо в этой жуткой обстановке безвкусицы, пошлости, кривлянья». Достаточно сказать, что дамы были в роскошных, чрезмерно декольтированных платьях. Луначарский читал посредственную пьесу Рукавишникова приподнято-фальшиво, прислуга подавала закуски, вина: говорят, что дом Каменевых славился винами и хорошими коньяками. (Всякий раз, когда я рассказывал об этом, я ощущал у некоторых учителей недовольство: дескать, зачем же так неуважительно говорить о великих революционерах?)
Все эти люди, воспитанные, будем говорить, не в роскоши, а в материальном достатке, просто никакого внимания не обращали на такие детали своего быта, как инкрустированные столы, хорошие картины, гобелены и фужеры с двуглавым императорским орлом. Во всем остальном атмосфера была абсолютно советская. Больше того, она уже стала приобретать и тот отвратительный оттенок подозрительности, «идеологической настороженности», которые потом разовьются в зловещий маниакальный психоз…
Я всматриваюсь в лица учеников и подчеркиваю, что и в семье Каменевых уже в начале двадцатых годов каждый осторожничал: как бы не допустить чего-то такого, что может противоречить революционному духу. Поэтому постоянно затрагивались проблемы истинной и неистинной преданности того или иного человека Советской власти. Каждый член семьи выполняет эту функцию духовной инквизиции по-своему, но каждый — горячо и даже неистово!
Стоило только гостям уйти, как Ольга Давыдовна, оставив Ходасевича, спросила: «А как вы считаете, Балтрушайтис достаточно предан Советской власти? Ничего вы не заметили в его высказываниях нигилистичного?»
Ходасевич совершенно с толку сбит: как можно у совсем незнакомого человека спрашивать о Балтрушайтисе, который является другом дома Каменевых? Но, впрочем, такого же рода вопросы были заданы и относительно других гостей…
— Я полагаю, у вас здесь неувязочка, — прервал меня пожилой учитель. — И эта неувязочка идет от предвзятого мнения, скажу даже, и достаточно враждебного мнения о том, что будто революция в один год перестроила сознание человека, всю общественную психологию. Вы хотите сказать, что уже в первые революционные годы такие свойства, как доносительство, мнительность, недоверие, подозрительность, коварство, жестокость, стали этической нормой всех людей? Я бы не стал так обобщать.
— Я вовсе не обобщаю. Это всего лишь частная картина, не претендующая на синтез.
— У вас, думается, ход неплохой найден. Эта Ольга Давыдовна, должно быть, с братцем поддерживала отношения, как вы считаете? Думаю, что да. И это надо было бы подчеркивать!
— Это можно. Хотя о роли Троцкого — это особый разговор.