Страница 140 из 220
Я много позднее думал: общество установило градацию приспособленчества. Меру конформизма. Я и Кособоков — это одна мера, в которой Кособоков является, как мне кажется, реакционным звеном, а я — прогрессивным. А вот в системе «Я и Некалин» мне явно отводится роль догматика-реакционера, а он, Некалин, борец за истину, страдалец и проповедник. А в системе «Некалин — Орлов» — прогрессивная позиция за Леней. Странная штука это градация праведности и неправедности. Кто ее устанавливает? Как она складывается и развивается? И как иной раз стремительно меняются ценности!
Помню был момент, когда Некалин пошел в гору. Было это в восемьдесят четвертом году. Ошеломительный поворот. Его цикл статей о гармоническом развитии школьников напечатали в Америке. Кому-то наверху эти статьи понравились, Некалину из Штатов пришло приглашение, и он с почетом отправился на международный симпозиум.
Я в те дни сказал Григорьеву:
— Может быть, и нам пора изменить к Некалину отношение?
Он улыбнулся:
— Знаю, знаю все, но повременим.
— Чего уж временить? — возразил я.
Но Григорьев многозначительно поднял палец вверх. Я знал этот великий жест вечного председательствующего: ждать надо. Что там произойдет наверху, еще неизвестно. И он был прав. Не прошло и полгода, как снова ко мне пришла Соснова, верная помощница Некалина. Она уже побывала в двадцати местах. У нее точная программа — я должен переговорить с Григорьевым. Да, как бы невзначай рассказать о Некалине, которому сейчас нужен один письменный отзыв. О чем? О том, что он нормально работает. Господи, но для чего? Это и так всем известно! Известно-то известно, а вот появилась новая ситуация.
— Понимаешь, — и Соснова перешла на шепот, — приезжали из Америки. И он их встречал. Допустил в общении какие-то неточности. Он и сам не понимает, какие. Кто-то написал на него жалобу.
— Ну и что? — громко сказал я. — Я убежден, что Валерий Петрович все уладит. Надо только подождать…
— Да куда уж ждать. Клуб закрыли. Помещение отобрали. Он без работы.
— Надо поговорить с Кособоковым, — говорю я.
— Ты же знаешь, как Кособоков настроен по отношению к Некалину. Он его на дух не выносит. Но сказал мне, если вы его снова к себе возьмете, он не будет возражать…
Господи, как это похоже на Эдварда! Только бы самому не отвечать…
Боже мой, ну что за странная штука эта педагогика! Нигде так не душат добрые и смелые начинания, как в школе. Если хочешь, чтобы тебя немедленно прогнали с работы, очернили, довели до инфаркта, задумай что-нибудь по-настоящему государственное и великое, попытайся это государственное и великое потихоньку претворять в жизнь — и ты в один миг попадешь в изгои!
10
Неожиданная смерть Кособокова снова и снова возвращает меня к прошлому. Я размышляю о Кособокове, а на самом деле думаю о себе…
О том, где я свернул с праведного пути. Где уступил неправде. У меня еще есть время что-то исправить. У мертвых нет в запасе ничего. Они исчезают навсегда, рассыпав только воспоминания о себе.
Кособоков хотел быть государственным человеком. И Святко, Анохин, Качурин и Рогов хотят быть государственными людьми. И они убеждены в том, что и государство остро нуждается в их радикальной деятельности.
Но вот кто-то мешает. Не понимает. Воздвигает ведомственные барьеры. Стражники этих барьеров обладают крепкими руками, и после одного-двух их щелчков соискатель на государственного человека резко откатывается назад.
И только такие тренированные и напористые бойцы, как Святко, Анохин, Качурин, Рогов, повторяли свои многократные попытки: им удавалось выжить, складывалось такое впечатление, что побои лишь укрепляют их выдержку, здоровье и уверенность, что крепость все же именно им будет покорена. Глядя на их отвагу, даже некоторые стражники стали вступать в контакты с четырьмя отважными рыцарями: а вдруг придут к власти! Но власть не приходила к ним. Четыре рыцаря, четыре гуманиста, наделенных к тому же и такими качествами: нетерпимостью, фанатизмом и самовлюбленностью, четыре донкихота, избавленных от розового флера бессмысленных надежд, четыре реалистических романтика кидались на крепость, используя для этого самые удобные средства. Но их снова и снова щелкали по носу.
Двух жизней не хватит, видно, думал бедный Эдвард, чтобы обойти этот чертов барьер да там, за барьером, отдать все силы государственному делу. И был прав Кособоков. И все же перемахнул он через этот барьер, да вот нелепость — настигла его смерть.
Лежит повергнутый Кособоков — так и не сбылись его государственные чаяния, ибо их истинность он давно предал, а государственностью стал считать то, что во вред государству шло. Как же получился подлог в его сознании? Когда произошла подмена истинной государственности чем-то другим?! Когда личные его интересы стали выше государственных?
Сколько мог бы сделать Кособоков, объединившись с другими выдающимися педагогами, Анохиным и Святко, например? Многое. То, о чем мечтали все выдающиеся мыслители прошлого: могла бы в системе просвещения родиться новая основа — единство науки и искусства, единство образного и логического мышления, ускорение общего и профессионального развития.
Но остался Кособоков в одиночестве. И все погибло: его идеи, опыт, надежды — все бросил он к подножию крепостной стены. Все похоронено в суровых академических застенках. Кровное, родное, с чем сжилась его душа, отняли у него. Точнее, он сам отдал на поругание. Ведомству было угодно это поругание. Он и отдал все, что от него потребовали.
А что получил взамен?
Жизнь запутана. Один уходит из нее, корчась в муках сомнений, видя, оглядываясь назад, лишь абсолютную черноту.
Когда я с ребятами на одном из наших факультативных занятий пытался постичь смысл предсмертных бухаринских слов «Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись», Виктор Грабов заметил:
— Это ужасно. Здесь утверждается, что нет в мире ничего такого, за что можно было бы отдать человеческую жизнь.
— Нет-нет. Тут совсем другой смысл, — парировал Леня Орлов. — Жизнь прожита напрасно, если у тебя нет ничего святого, во имя чего бы ты мог умереть.
— Совсем не так, — перебил Орлова Федя Субботин. — Тут смысл пророческий. С чистой совестью ты можешь тогда умереть, если знаешь, в чем ты можешь раскаяться.