Страница 141 из 220
— А я вижу совсем другое здесь, — вмешался Некалин. — Я вижу эту зловещую черную пустоту: не так жил человек, не так мыслил, не так чувствовал. И все-таки раскаяние приносит просветление, и черная пустота отходит на задний план.
А вечером в тот же день пришел ко мне Каспиров. Я стал рассказывать о дискуссии на уроке. Неожиданно Каспиров разволновался, вскочил:
— Я всегда говорил в свое оправдание: «Я строил социализм!» Я и сам творил зло и помогал другим творить зло, а говорил: «Так надо!» Знаете, я погружен в эту черную пустоту, и у меня нет сил выбраться из нее. Вот так я понимаю эти бухаринские слова…
Как же складывался такой тип человеческой души, в котором даже самое священное — ложь?! Мне Рогов говорил: «Как ты можешь общаться с отбросами человеческими?!» Он имел в виду Каспирова. А я общался. Его, каспировская, ложь соединялась с моим конформизмом — получалось нечто приемлемое. Что тянуло меня к Каспирову? Я оправдывал себя: он даст мне то знание о прошлом, которое нигде не почерпнешь. Я утешал себя и так: а где взять для общения других людей? Добрых, честных, искренних?! Где они?!
Исчез человек ЧЕСТИ. Человек Слова и Благородства.
Новый тип человеческой души наполнен безверием, скепсисом, подозрительностью, ложью. Душа смертельно больна. И опять-таки замкнутый круг: мне одному не разобраться в моих собственных болезнях. Может быть, потому так и тянет меня к родственно больным душам…
Кособоковская смерть была не то чтобы рядом со мной, она была во мне, всякий раз давала знать о себе, о жизни Эдварда, жизни беспечно загубленной, отравленной скепсисом, нигилизмом, безверием.
Иногда мне казалось, что я и есть продолжающий жить Эдвард Кособоков. Только боюсь себе в этом признаться.
Дневник Попова 1986 года
«Кому нужна теперь моя жизнь, где так все вдруг перевернулось, до неузнаваемости переиначилось? Бывшие ретрограды некогда, еще два десятилетия назад активно выступавшие против самой идеи гармонического развития, теперь ратуют за всесторонность, и с этих позиций ведут борьбу с нынешними прогрессистами.
Какова моя пружина и каково мое участие в сегодняшнем дне? Доказывать свои главные идеи демократизации школы, идей равного общего и профессионального развития, соединения производительного труда с учением — значит сомкнуться с Григорьевым, Ларионовым и даже с Рискуновым. Их противники Рогов, Святко, Качурин, Анохин теперь говорят о реализме целей, что в их понимании означает — отказ от самой идеи равных возможностей в образовании. Они в открытую говорят о том, что нужна элита, нужна новая интеллигенция и нужно создавать школы по типу Царскосельского лицея. Когда мы вместе с Кособоковым в реформу пятьдесят восьмого года мечтали о Царскосельском лицее, мы имели в виду равное образование для всех — и Лицей для всех!
Когда Рогов заявляет, что нельзя всех тащить к роялю и к мольберту, нельзя насильно всесторонне развивать, он будто напрочь забывает о том, как двадцать лет назад ратовал за то, что в каждом ребенке сидит настоящий художественный талант и что эстетическое развитие необходимо человеку любой профессии, любой должности. Теперь Рогов, будто бы единомышленник и друг, выступает против меня, против истинных целей воспитания. В одной из своих статей он прямо написал, явно нападая на меня: «Цели, как известно, бывают ближние и дальние. Можем ли мы говорить о всестороннем гармоническом развитии как о самой близкой перспективе? Есть ли такие возможности у общества уже сейчас? Ответим честно: таких возможностей пока нет».
— А что же является внутренней стороной дела? — спросил я у него.
— Очень просто здесь все, — ответил Рогов. — Способные и развитые дети должны гармонично и всесторонне развиваться, а все остальные должны получить хорошее базовое образование.
— И пойти в ПТУ, в рабочие, в пахари и пекари, чтобы продолжать создавать условия для кучки подготовленных детей. Это и есть твой реализм целей?
— Да, это и есть мой реализм целей! Каждому по способностям!
— Но ведь дети из малообеспеченных и неустроенных семей не виноваты в том, что у них не было условий получить равное развитие способностей?
— А я их и не виню…»
Я вспоминаю, как Кособоков сказал мне:
— Ну, брат, теперь мы с тобой повязаны одной тесьмой. Вместе будем расхлебывать и вместе отвечать за все.
Но ни расхлебывать, ни отвечать вместе мы не стали. Я и очнуться не успел, как меня вышвырнули из этой школы, а весь наш эксперимент был запрещен, объявлен прожектерским и очень скоро совсем предан забвению.
И как Кособоков отказался от меня! Он не хотел даже встретиться со мной.
— Что же мне делать? — спрашивал я в растерянности, случайно столкнувшись с ним.
Он не отвечал. Он безразлично смотрел мне в лицо. И, видимо, сожалел, что все так в этой жизни кончилось для меня. И в его глазах был только один ответ:
«Не подняться тебе, брат. Каюк».
11
Встречаясь с Кособоковым в этот критический период моей жизни, я ощущал, как он всматривался в меня, будто прикидывая, есть ли во мне еще настоящие жизненные силы, способные меня поднять на гребень волны. И я чувствовал, не до конца он все видит. Сомневается в чем-то. Однажды он сказал о Рогове:
— Не подняться ему, старик. Хана теперь. Им органы заинтересовались…
При этом Эдвард пристально на меня посмотрел, и я ему ответил:
— Я абсолютно лояльный человек…
Я эту же мысль и майору Чаинову внушал. И Чаинов ее, впрочем, не отрицал, хотя и проводил тонкую линию своих размышлений: «Иной раз и не ведая того, люди начинают действовать и мыслить во вред государству…» Так и сказал: «Мыслить…» Я хотел спросить у него, что это значит, но сказал совсем другое:
— Я хочу бескорыстно и верно служить своему Отечеству.
Я сказал это достаточно твердо и непоколебимо. И когда говорил, как бы изнутри любовался твердостью своего духа. И Чаинов уловил этот нюанс моего некоторого самолюбования, потому и заметил:.
— И все же подумайте над моим советом, — и добавил: — Вам нужно честным трудом подтвердить то, как вы относитесь к государству и к нашему обществу.
— Что же мне сделать?
— Работать. И еще работать.
— Но мне же не дают работать. Уже подготовлен приказ о моем увольнении. Помогите мне. Сделайте так, чтобы меня оставили в покое!