Страница 139 из 220
Организованное Некалиным детское самоуправление выступило против администрации: ребята отказались от участия в производительном труде, который организовала школа, и настаивали на том, чтобы ученическому коллективу разрешили заключить договор с совхозом, разбить на все лето палаточный лагерь, где можно будет жить по законам, установленным коллективом. Дальше — больше, конфликт разрастался, начались проверки, как это всегда бывает в таких случаях. Дети тоже были возбуждены, взвинчены, дело кончилось хулиганством. Одним словом — скандал. Начались разбирательства «некалинского дела». На одном из таких разбирательств присутствовал и я. Мне сам Некалин сказал: «Приходите, хоть одна живая душа будет». Я испытывал некоторую неловкость от своего присутствия, поскольку мое участие расценивалось Научным Ведомством как поддержка Некалина. С точки зрения элементарной человеческой этики, не говорю уж о профессиональной, я должен был бы поддержать Некалина, тем более что в глубине души я оправдывал и некалинские идеи, и его опыт. Но мало ли чего там находится на этой самой глубине, то есть на уровне не внешней, а внутренней целесообразности, как выражался Некалин. Все мы люди, и каждый из нас связан с коллегами по работе тысячью обязательств. Он Некалин, избрал путь борьбы. А у меня иной путь, считал я. Моя борьба. С какой стати я из-за Некалина должен подставляться? Но здесь есть еще одна хитрость. Чисто психологическая. У присутствующих на этом разбирательстве образовалась определенная установка, будто я должен, обязан выступить в защиту Некалина. (Какова цена этому моему предательству?!)
И все равно присутствующие эти самые расклады человеческих и профессиональных отношений знают, как знают расстановку фигур и возможные ходы опытные мастера шахматной игры. Я в их сознании этакий бездумный офицеришка, который и сам-то находится с четырех сторон под прицелом, но из породы таких, которые лезут явно на рожон. Не боятся проиграть. Это, кстати, тоже ценится. И на меня установка: он должен полезть, их ожидания непременно должны оправдаться!
— Почему вы в центре формирования личности ставите волю? — иронично спрашивал у Некалина Рискунов.
— Не волю, нравственно-волевые качества, — тихо поправил Некалин и пояснил: — Потому, что от безвольного человека можно ждать чего угодно. Безвольный человек не способен к созданию счастливой жизни, семьи, всей жизнедеятельности.
— Что же, у вас категория счастья выступает как цель воспитания?
— Пожалуй, — опять же спокойно отвечал Некалин и тихонько спросил: — А вы считаете, что несчастье должно быть взято в качестве цели воспитания?
— А что? — спросил Ларионов. — К трудностям жизни не надо готовить? В счастье, знаете ли, каждый сумеет сориентироваться, а вот в трудную минуту как поведет себя личность, в этом все дело…
— Но у меня же эти качества, связанные с тем, как поведет себя личность в трудных ситуациях, особенно взяты под контроль. Нравственно-волевое — и есть готовность активно и безбоязненно включиться в разрешение жизненных противоречий…
— Давайте без демагогии, — нервно скрипит председательствующий Григорьев, вечный председатель всех ответственных собраний. Он все еще слывет смелым человеком. Я знаю цену этой смелости, которая сложена из отчаянной трусости, можно сказать, из чистого приспособленчества, где эта смелость приспособлена к чему угодно, только не к подлинному бесстрашию. Поразительная штука, думаю я, сидя в зале, Григорьев может даже учение основоположников называть демагогией.
— Вопросы экологии детства, воспитания — это не сегодняшняя проблема, — доходит до меня тихий голос Некалина, — вредные факторы цивилизации деформируют тело, угнетают ум, нарушают работоспособность, а полезные, напротив, совершенствуют дух и плоть. Вредное влияние надо преодолевать не тем, чтобы возвратить организм к природному началу, а тем, чтобы приспособить его к требованиям современной цивилизации. Человек только тогда может формировать себя, если он знает «механизм» управления развитием своего тела.
Некалин неуместно привел ряд имен таких исследователей физической культуры, как Рудольф Боде, Симон Зигель, Айседора Дункан. Он говорил, пожалуй, интересные вещи…
— Ну вот что, товарищи, это по крайней мере несерьезно, — снова под одобрительный гул говорит Григорьев. — У нас просто нет времени, чтобы слушать здесь про американскую танцовщицу…
Некалин пытался еще говорить что-то о необходимости раскрепощения человеческих сил, о повышении работоспособности человека, стал приводить обилие фактов из своего собственного опыта, но этого уже никто не слышал…
Потом пошли ухищренные высказывания ученых и чиновников. Странная штука, думал я, что же их объединяет, почему они так ополчились все же на Некалина, почему они увидали в его системе явную связь с якобы буржуазными направлениями? Почему же не нужен он всем сидящим в зале? Почему так активно они набросились на Некалина, когда он стал говорить о своей системе? И я понял: он, Некалин, говорил об Идеале. И этот Идеал противостоял всей своей сутью сидящим в зале. Им не нужен Идеал мыслящего, раскрепощенного человека. Им нужен Идеал робота — работать нужно! Порядок чтобы был! И никаких раскрепощений духа и тела! — либо идеал другого порядка, этакого сытого чиновника: бездумное выполнение циркуляра, готовность быстро променять работу на другую, если на этой другой дадут на двадцатку больше, да паек, да прочие блага, и наконец, самое главное: умение не пущать! Я не выступил тогда и до сих пор не могу простить себе своего малодушия. Я помню, как тогда глядели на меня и председательствующий Григорьев, и сидевший рядом с ним Кособоков. Они впились в меня, будто говоря: «Ты должен молчать!» И я сдался. И гнусные оправдания про себя плел: «А что, этот Некалин меня никогда не поддержал бы. Одеяло только на себя тянет». Я не смотрел тогда на Некалина. Он сник. И смотрел на меня. Ждал. Думал, что родственная душа должна прорезать тишину. Решение хоть и приняли обтекаемое, а все равно оно означало, что Некалину не место в школе. Просто не рекомендовалось дальнейшее изучение и внедрение его методики. Ох, как глядел на меня потом Некалин! Жалобно. Как же я ненавижу такого рода взгляды! Сердце рвется на части. Некалину что-то промямлил в коридоре, вроде того, что тактически было бы неверно выступать.
Он пожал плечами. И снова обдал меня жалостным огнем.