Страница 127 из 220
— Я уже не первый раз слышу нечто подобное, — сказал Менжинский. — Наши враги настойчиво твердят на всех перекрестках, что всякая революция заканчивается непременно контрреволюцией. Заканчивается реставрацией старых порядков в еще более жестком и неприглядном виде. Эта идея применима лишь к буржуазным революциям. Вы пророчите нам бонапартизм со всеми его хитросплетениями, убийствами, репрессиями и предательствами. Этого не будет, господин Бердяев! Запомните, именно пролетариат призван спасти и духовную культуру, и культурные ценности, и личность, и истинную свободу.
— А вы знаете, сколько неоправданных жертв было совершено нелегальными контрреволюционными организациями «Национальный центр» и «Правый центр»? Сколько убийств совершают ваши друзья-интеллигенты ежедневно? Сколько детей оставляют без отцов и матерей? — это Дзержинский. — Молчите? Вам Нечего сказать. Вячеслав Рудольфович, — обратился Дзержинский к Менжинскому, — как вы считаете, способен ли господин Бердяев участвовать в каком-нибудь заговоре?
— Думаю, это исключено.
— А вы как считаете? — спросил Дзержинский у Каменева.
— Я уже высказал свое мнение, — ответил несколько уклончиво Каменев.
Наступила пауза. Дзержинский встал. Прошел в другой конец кабинета. Откашлялся. Погасил настольную лампу. Бердяев, должно быть, приготовился к тому, что его взволнованный доклад и яростный антибольшевизм приведут все же по отношению к нему к крайним мерам. Менжинский и Каменев старались не смотреть в его сторону. Они тоже ждали.
Дзержинский между тем медленно, не сводя глаз с Бердяева, подошел к нему вплотную. Бердяев, должно быть от волнения, встал.
— Я вас сейчас освобожу, Николай Александрович, — сказал Дзержинский. — Но вам пока нельзя будет уезжать из Москвы без разрешения.
— Благодарю вас, — ответил Бердяев.
— Сейчас поздно, — обратился Дзержинский к Менжинскому. — У нас процветает бандитизм, нельзя ли отвезти господина Бердяева домой на автомобиле?
— Будет сделано, — ответил Менжинский, — если найдется автомобиль.
Автомобиля не нашлось, но Бердяева все-таки отвез домой солдат на мотоциклетке.
Много лет спустя Бердяев писал: «Дзержинский произвел на меня впечатление человека вполне убежденного и искреннего, думаю, что он не был плохим человеком и даже по природе не был человеком жестоким. Это был фанатик. Он производил впечатление человека одержимого, в нем было что-то жуткое, он был поляк, и в нем было что-то утонченное. В прошлом он хотел стать католическим монахом, и свою фанатическую веру он перенес на коммунизм».
3
Не случайно Кособоков устроил меня не в свой Отдел, а в соседний, который курировал Григорьев. Кособокова и Григорьева объединяла не только общая педагогическая позиция, но и общая практическая база: та самая сосновская школа, в которой я буду вести клубные занятия по «белым пятнам» истории. Григорьев мне сказал:
— В этой школе работают Святко, Некалин и Рогов — ребята с вывертами, но они сумели найти общий язык с Сосновой. Если и ты наладишь с ними добрые отношения, будет неплохо.
Я был поражен: еще недавно Рогов, Святко и Некалин враждовали с Григорьевым, а теперь такой поворот! Я не удержался, спросил:
— Вы изменили к ним отношение?
— Время, батенька, изменило отношение ко всем нам…
— А как вы к Каспирову относитесь?
— К этому безобидному старикашке? На кой ляд он тебе?
— Он прекрасный специалист по кинофото. Мне бы хотелось отснять вместе с ним документальный материал факультативных занятий. Ему много не надо, если есть полставки лаборанта, он согласится вести кружок…
— Если есть полставки, скажи директору, чтобы оформляли…
Григорьев был до предела доброжелателен. Создавалось впечатление, что он любит меня и готов для меня сделать все возможное и невозможное. Сильно, должно быть, прижали Научное Ведомство, подумал я, раз так переменился Григорьев. Что-то сдвинулось в людях. Недавние консерваторы линяли, перекрашивались, становились мягче и добрее. Они несли в себе то измученное прошлое, которое было ими и проклято и воспето. Они лучше многих молодых людей понимали необратимость перемен. Они хотели предложить и развить то из прошлого, что, по их мнению, должно жить. Всматриваясь в Григорьева, Кособокова и даже Каспирова, я понимал, что они не просто образуют клан единоверцев, но они еще и соединяют нас с прошлым, с тем коварным прошлым, с которым мне лично никогда не расстаться.
Это прошлое можно свести на нет, постепенно заменить его чем-то новым, нравственно чистым, перспективным. Как это сделать? Может быть, это была моя основная ошибка, но я шел на мир с ними. Шел на добрые отношения, зная, что они готовы в любую удобную минуту помешать осуществлению моих замыслов. Ход моих рассуждений был примерно таким. По-своему каждый из них был в чем-то когда-то интересен, стремился творить новую педагогику, но обстоятельства складывались так, что они мало-помалу теряли или предавали свой дар, свои убеждения, свои мечты. Иногда в них вспыхивали прекрасные искры творческих замыслов, но опять — таки по разным причинам эти искры гасли, ибо, чтобы сберечь творческие силы, необходимы терпение, мужество, дальновидность, готовность порой отказаться во имя своих убеждений от чего-то. Иногда в них пробуждалась потребность понять и поддержать тех, кто всей жизнью приуготовлен был к педагогическим открытиям, но опять-таки под влиянием разных обстоятельств уступал внешним нажимам — и отступничество приводило к утрате способности творить. Иногда они решительно перестраивались, в срочном порядке меняли взгляды, но их кровные догматические наряды все равно были им удобнее, и очень скоро новые одежды перекраивались, перекрашивались и перешивались по старым образцам, так что и форма и содержание приходили в согласие.
Вот и сейчас мои педагогические противники, как говорят теперь, «пристроились к перестройке», демократизировались, премило улыбаются и даже обнимают и пожимают руки своих прежних противников. Может быть, я в чем-то не прав. Возможно, Ларионов и Григорьев действительно хотят жить по-новому. Только слишком на них давят обязательства. Ну как можно поддержать какого-нибудь Шаталова или Щетинина, когда они уже обещали поддерживать Рискунова и Порхалова?