Страница 128 из 220
Помню одно из своих выступлений на Ученом Совете института. Кособоков специально добился того, чтобы мне дали слово. Он сидел рядом с Ларионовым и Григорьевым. Они о чем-то говорили между собой и посмеивались, поглядывая на меня. Их разговор мот быть и таким:
«А зачем ты выставил этого болвана?» — спрашивает Ларионов.
«Пусть пробует, а вдруг что и получится», — отшучивается Кособоков.
«Чужие песни будет петь или что-то свое?» — Это Рискунов язвит.
Рискунов сверкает лысиной, она у него точеная, напомаженная, в обрамлении благородной седины: волосок к волоску. На нем новенький костюм — два ряда каких-то сверкающих пуговиц по четыре в каждом ряду; Рискунов — модник, старый щеголь, одежда, очевидно, прибавляет ему сил, говорят, он ночи не спит, если у кого-то увидит вещичку, какой у него нет. Я просто взрываюсь, когда чувствую его иронически-сытый взгляд.
Пока я выступаю, он бросает реплики типа:
— Хватит летать в облаках! Пора бы и на грешную землю спуститься.
Потом он выступил и говорил о том, что нам (это значит, ему и стране — он знает, что нужно стране!) нужен трезвый реализм, а не высокие несбыточные идеалы. Несбыточными идеалами он называет мою главную идею — идею равного общего и профессионального развития личности.
Как можно спокойнее я отвечал, что сегодня, как никогда, народу нужна педагогика гармонического воспитания, педагогика, основанная на демократических началах, на принципах соединения производительного труда с учением, искусством, физкультурой.
Но в одном месте я не сдержался. Впрочем, могу поклясться, что меня спровоцировали. Это Ларионов с места крикнул:
— Откуда взять время на это ваше всестороннее развитие?
И тогда я стал говорить о том, что весь учебный процесс, все программы надо сократить вдвое, надо выбросить из них весь тот ненужный хлам, который пытаются вот уже много лет удержать определенные лица, надо изменить сам способ преподавания, а новый метод может также дать огромную экономию времени, одним словом, говорил я, нужно современное мышление.
Мне становится горько, когда я все это вспоминаю.
После Ученого Совета подошел ко мне Григорьев. Обнял за плечи и тихо заметил:
— Нельзя так резко выступать, когда по вопросу реформы школы принято восемь постановлений и работает вся страна…
— Во вред работает, — отвечал я, уклоняясь от его объятий. — И игра с новаторами может теперь лишь навредить. Когда настала пора решительных преобразований, накладывать пестрые заплаты на прогнившее рубище — преступление.
— А ведь не унялся. Били-били, а норов не сломали, — вмешался Порхалов. — Мы, печенеги, новые программы делаем, учебники пишем, а он опять бузит…
— Как же можно создавать новые программы, если нет концепции целей и содержания образования, если не определено, чему учить и как учить?
— Цели давно определены, а кое-кто этого до сих пор не знает, — съехидничал Ларионов. — Мы завершили конструирование воспитательной программы. У нас только по начальной школе намечается тысяча двести межпредметных связей, шестьсот девяносто мероприятий, воспитывающих трудолюбие, пятьсот девяносто — аккуратность, триста шестьдесят — патриотизм…
— Сейчас надо объединить силы для совместного творчества, — не выдержал Кособоков. — Есть люди, которые пытаются на критике заработать себе капитал. — Он широко улыбнулся и тоже попытался похлопать меня по плечу.
Я держал в руках объемистую папку с аргументами, обоснованиями и доказательствами того, как можно без специальных затрат строить новую школу. Настроение у меня было прескверное, и это, должно быть, понял Григорьев. Когда все разошлись, он сказал мне:
— То, что ты пишешь, батенька, можно изложить совсем по-другому. Материал станет, как говорится, проходимым. Хочешь, помогу?
— Пожалуйста, — я передал в его руки свою рукопись.
— Смотри, — улыбнулся Григорьев. — Ты пишешь: «Сейчас уже следует признать, что реформа общеобразовательной школы зашла в тупик, так как не решаются главные проблемы воспитания и образования…» Все это я бы так отредактировал: «В настоящее время осуществление реформы общеобразовательной школы в соответствии с известными директивными постановлениями (здесь уместно дать сносочку, можно и не цитировать, а дать обстоятельную сносочку…) набирает силу, поскольку успешно решаются многие главные проблемы образования и воспитания. Вместе с тем имеются в самой практике и некоторые недостатки, которые, пока не упущено время, целесообразно устранить…»
— Но это же совсем другая мысль! — едва не завопил я.
— Ничего подобного. Все останется. Далее. Вот этот абзац можно убрать. Здесь чересчур абстрактное обращение. Ты пишешь: «Многим может показаться, что с целями воспитания все ясно. Это ошибочная точка зрения. Прав был Макаренко, когда в свое время говорил о том, что «цель воспитания» превратилась у нас в категорию почти забытую. Только развернутая во времени цель воспитания, а точнее, иерархия целей может дать основания для определения содержания образования, системы средств и логику их применения». Чтобы не дразнить гусей, снимаем и этот абзац. Далее: «Структура образования с соответствующей технологией не отвечает уровню развития современных детей, логике науки и формированию познавательных способностей…» Здесь я бы дал такую редакцию: «В некоторых случаях имеет место, когда обучение, а еще точнее, преподавание отдельных дисциплин не соответствует требованиям практики, при этом слабо учитывается накопленная детьми информация, а также их развитые познавательные способности…»
Я едва сдерживался, чтобы не наговорить грубостей.
— Поверь мне, старику, — заметил Григорьев мою улыбку, — я прожил долгую жизнь. И на моем веку было столько перестроек и столько жертв…
Глаза моего собеседника подернулись пеленой. Он тяжело вздохнул и сказал:
— А вот эту страничку надо удалить немедленно! Здесь не только схоластика, здесь аполитичность. А дальше у тебя все свелось к тому, что во всех бедах виноват административно-командный метод управления, — продолжал Григорьев. — Ты что, и вправду так считаешь?
— Считаю, — ответил я.
— Ну что ж, тогда нам, батенька, не о чем говорить…
Он нахмурился, постучал по полу палкой, поднялся и, не сказав мне больше ни слова, ушел.
И в ту же минуту меня окликнули Рогов и Некалин.