Страница 126 из 220
— Вот здесь как раз и кроется тот примитивизм и то невежество понимания социальности, когда все сводится к насильственному объединению чисто внешних условий жизни людей. Высокая революционная социальность и глубинное образование свободной личности, вступающей в контакт с себе подобными, чтобы выжить, чтобы развивать различные системы, гарантирующие эти три названных нами феномена. Я антиколлективист, потому что не допускаю экстериоризации личной совести, перенесения ее на коллектив. Совесть есть глубина личности, где человек соприкасается с Богом. Коллективная совесть есть метафорическое выражение. Человеческое сознание перерождается, когда им овладевает идолопоклонство. Коммунизм как религия, а он хочет быть религией, есть образование идола коллектива. Идол коллектива столь же отвратителен, как идол государства, нации, расы, класса. Это все не означает, что в коллективе, как и в коммунизме, не может быть правды, в частности правды, направленной против лжи капитализма или лжи социальных привилегий. Ложь коммунизма есть ложь всякого тоталитаризма. Тоталитарный коммунизм есть лжерелигия, и именно как лжерелигия коммунизм преследует все религии, преследует как конкурент.
Бердяев продолжал с воодушевлением:
— Русскому человеку всегда была присуща вселенская тоска по совершенству, по чуду, по трансцедентному. Это и тоска по целомудрию, и тоска по человеческой целостности, к которой ведет лишь подлинная любовь. Вы не станете отрицать, что эта тоска по идеалу, как эмоциональное состояние людей, была двигателем всех революционных событий, по крайней мере в России. Я твердо убежден в том, что в человеческой жизни есть трансцедентное начало, суть которого есть творчество. И русский крестьянин, и русский рабочий, и русский интеллигент творили единую культуру, в основе которой были любовь, утоление жажды свободы, идеал. Творчество не есть жизнь, оно есть прорыв в новую жизнь, взлет к новым идеалам, оно возвышается над жизнью и устремляется за ее пределы, к трансцедентному. В мире творчества все интереснее, значительнее, оригинальнее, глубже, чем в действительной жизни, чем в истории или в мире рефлексий и отражения. Революция должна была бы питаться творчеством отдельных личностей, составляющих душу народа. Государство или режим, которые расстреливают своих поэтов, литераторов, духовно творческих людей, обречены на перерождение.
— А если поэты и литераторы участвуют в контрреволюционном заговоре, что же — прикажете их за это по головке гладить? — спросил Менжинский.
— Я излагаю вам свою точку зрения, а вы уж решайте сами, что вам делать — стрелять в духовную культуру или оберегать ее для грядущего.
— У меня складывается такое впечатление, — сказал Дзержинский, — что вы всем недовольны.
— Кто-то из философов сказал: «Лучше быть недовольным Сократом, чем довольной свиньей». Перерождение, а точнее вырождение, как раз и таится в самодовольстве, в бездумном принятии всего дурного, что вынесла на поверхность наша революция.
— Относительно Сократа тут не совсем все сходится, — сказал Каменев. — Ваше недовольство иного порядка. Я понимаю ваше изначальное отрицание Чернышевского и Плеханова, но отрицать родственные вам души — это как-то не вяжется со всеми вашими установками, Николай Александрович.
— Очень даже вяжется, — ответил Бердяев резко. — Чернышевский велик, потому что нравственно чист. Его «Что делать?» — художественно бездарное произведение, потому что в его основе лежит скудная и беспомощная философия. Но эмоционально и этически я совершенно согласен с Чернышевским и очень почитаю его. Чернышевский свято прав и человечен в своей проповеди свободы человеческих чувств и в своей борьбе против авторитаризма. В книге его, столь оклеветанной правыми кругами, есть сильный аскетический момент и большая чистота. Чернышевский — один из самых лучших русских людей, он преподал нам урок высоких идеалов, высокого служения отечеству. Он благороден и тверд в своем благородстве. То же можно сказать и о Плеханове. Здесь все глубинно, чисто и высоконравственно. А вот что касается родственных душ, Лев Борисович, то тут, простите, я не совсем согласен с вами. И могу сказать, почему я не испытываю родственности к Мережковским, Гиппиусам, Белому и им подобным. Русская революция раскрыла души людей. Начало века — это русский великий ренессанс, который первыми почувствовали поэты. Они первыми почувствовали не только грядущие взлеты, но и катастрофы, которые несла революция, нес русский ренессанс. И они-то как раз и сослужили недобрую службу для народа: они наводнили страну апокалипсическими настроениями. Я убежден в том, что русский народ, подобно еврейскому народу, народ мессианский. Русская революция, как и русская народность, стала под знак нигилистического отрицания, под знак материализма, нигилизма, атеизма. Русская революция — социально передовая, была культурно реакционна, ее идеология на стадии претворения в жизнь умственно отстала. И для творцов культуры создавшаяся ситуация стала трагически невыносимой. Отсюда и крайний декаданс, крайнее упадничество, нравственное разложение, уничтожение всего светлого в духовной культуре.
— Значит, по-вашему, тупик?! — не выдержал Каменев. — Отсталые массы не могут быть творцами новой жизни, поскольку умственная отсталость всегда реакционна? Не вы ли двадцать лет назад доказывали, что народ и только народ является творцом истории. Не вы ли так презирали мелкобуржуазные настроения в среде революционеров-интеллигентов? Не вы ли пропагандировали коммунистические идеи как единственно приемлемые для России? А теперь, когда вы увидели кровь и голод, разруху и человеческие страдания, вы испугались и ударились в поповское краснобайство! Вы нам пытаетесь открыть истины, которые мы знаем с пеленок! Свобода, любовь, братство, личность — все эти ваши вшивые лозунги не стоят и выеденного яйца. Они взяты на вооружение контрреволюцией — Калединым и Корниловым, Красновым и Деникиным. — Каменев с презрением посмотрел на Бердяева. И тут же отвернулся.