Страница 12 из 220
А может быть, он и не пытался влезть в мои подсознательные покои. Я сам нечасто опускался в их темные закоулки. Там, должно быть, всякого добра и всякой нечисти невпроворот. Я сказал: не шел на компромиссы. Ведь солгал. Шел. И Кособоков это видел. Однажды мне заметил: «Ужасно было смотреть, как ты перед этим Григорьевым извивался…» И мне было стыдно. Кособоков тоже извивался, но делал вид, что он с Григорьевым на равных. А у меня не получалось. Я терялся, как только сталкивался с Григорьевым. Он как выпятит свое пузо, да как стукнет палкой об пол, да как полыхнет голубизной слезящихся глаз, да как скажет этак нараспев, нарочно, чтобы все слышали: «Ну что ты, батенька, как красная девица… Говори напрямую…» А я и так и этак, а сообразить не могу толком, что и говорю, а он, Григорьев, на меня, как удав на кролика… Как бы я хотел приобрести такую свободную манеру держаться, как держался Кособоков. Ведь никто в мире но знает, чего мне всякий раз стоило выйти на трибуну. Иду через зал, а у самого коленки дрожат, грудь стеснило, голос исчез, — как оно там получится, чего я наляпаю во всеуслышание, и никогда не сыпались мне аплодисменты, никогда вопросы не задавались, а выступление Кособокова — всегда было событием. Он шел через весь зал, будто наслаждаясь тем, как за ним следят. Он ораторствовал. Но в последнее время стал сдавать. Успех даже в выступлениях как-то ко мне стал потихоньку переходить, И он это приметил. Не нервничал. Но и не радовался. Сказал однажды серьезно: «Побои тебе на пользу пошли, брат, — и добавил: — Истину надо выстрадать. В праздное сердце она не приходит. А я вот не хочу страдать. Не умею и не хочу!»
Он действительно не умел страдать. А впрочем, нам со стороны кажется, что другие не так страдают, а страдаем по-настоящему лишь мы. А поди узнай, кто и как страдает, в этом мире. Сказал же он мне: «Истину надо выстрадать». Значит, постиг. Значит, и сам прошел через какие-то страдания. Был период, когда он совсем на взлете был, и школа его гремела на весь Союз, и в десятках статей расписывались достоинства кособоковского эксперимента: производительный труд по четыре часа в день, миллионный доход на спецсчете — часть денег отчисляется в фонд класса, ими распоряжаются сами дети, без учителей, другая часть — на детский лагерь труда и отдыха, а третья, писалось в одной из статей, — на самое интересное: на доплаты учителям да на различных специалистов — художников, хореографов, музыкантов. «Заметьте, — отмечалось в газете много лет спустя, — тут альтернатива репетиторству, да воистину социалистическая — не у родителей тянули, а сами зарабатывали, не отдельным «сынкам» и «дочкам» везло — а сразу всем». Суть эксперимента еще состояла в том, что школьное самоуправление было единственным законодательным органом, которому подчинялись все, от первоклассника до учителя, техработника и директора школы. В этом опыте, естественно, решалось немало и частных проблем: учение без домашних заданий, увеличение количества часов на физкультуру и искусство, непременное сочетание промышленного труда с сельскохозяйственным.
Так вот как раз в самый расцвет эксперимента, когда уже был отснят фильм о школе, а директор ее представлен к высокой награде, вдруг появляется на страницах одной из центральных газет что-то вроде фельетона, где этак бойко и размашисто был представлен Эдвард Кособоков неким суперменом, подмявшим под себя талантливых людей, допускающим аморальные средства в своей воспитательной практике: ударил ребенка, присвоил чужие методики, допустил какие-то финансовые нарушения. Все, что писалось в статье, было подкреплено высказываниями людей, которые работали вместе с ним. Людей, которых он, Кособоков, вытащил на свет божий, дал им дорогу, прописку, помог проявить талант, укрепиться в педагогике. Это было для Эдварда неслыханным предательством. Ходили слухи, что эти, предавшие Кособокова бывшие его единомышленники Анохин, Рогов, Святко и даже Качурин, и создали славу кособоковской школе. Это не так. Не будь Кособокова, ни у кого бы из этой четверки не раскрылся в такой мере педагогический талант. Кособоков умел создавать оптимальную соревновательную среду для педагогического творчества. Он был прирожденным организатором, предводителем, капитаном, который умел вести педагогический корабль, минуя рифы и айсберги. Гениальный организатор Кособоков молниеносно рассчитал: школа на одном голом труде, каким бы он эффективным ни был, прожить не сможет, точнее, проживет, но не осуществит свою великую миссию, а именно к таковой и стремился дерзкий экспериментатор: создать заведение, где бы гармонично развивались человеческие характеры, где бы даже из «запущенного материала» рождались собственные Ньютоны и Платоны.