Страница 115 из 220
«Наш директор» — это я. Я молча проглотил льстивую пилюлю, хотя и не верил в новизну тех методов, которые насаждались сверху, чаще всего помимо учительского желания. Бушалова взялась за дело горячо, ходила по урокам, распекала нерадивых, проводила семинары, открытые уроки, организовывала обмен опытом.
И вот однажды она вошла в мой кабинет, села, тяжело вздохнула:
— Хоть убейте меня, а с Покровкиным не могу работать. Он намертво лишен чувства новизны. Все как об стенку горох… — И она постучала пальцами по столу.
— Вы бы как-то поосторожнее, — тихо сказал я.
— Знаю. Все знаю! Пострадавший, добрый, мудрый человек, но, в конце концов, школа — не богадельня! Здесь работать надо, а не тягомотину разводить.
— Но он же много работает. Смотрите, что он сделал с участком. Настоящий сад. Четыреста кустов роз за одну весну.
— Вы посетите его уроки! Ни проблемного обучения, ни Потапенко, ни Трещеткина, да никого он не знает. Преподает себе по старинке.
— Ну что ж, добрые старые традиционные методы, в них тоже что-то есть…
— Я уж вам не хотела говорить, но придется. Он категорически против игры.
— Так это же хорошо, — неожиданно для себя сказал я. — Учителю нельзя навязывать методику работы. Может быть, он без игры добьется хороших результатов. Давайте не торопиться с выводами.
Она была огорчена тем, как я разговаривал с нею. Ушла. Надо сказать, она умела доводить дело до конца. И отлично владела методой выживания человека! Проверка за проверкой начались, где преподавал Покровкин: получалось так, что именно он, учитель биологии, нарушает выполнение плана, тормозит учебный процесс. Учителя, конечно, видели предвзятое отношение завуча к Покровкину, но внешне все было обставлено как надо, а потом, кому хочется связываться с руководством. А Покровкин между тем загрустил. Однако никогда не жаловался.
— Ну как тут у вас? — спрашиваю, зайдя к нему в кабинет.
— Нам бы столики заменить, Владимир Петрович, да вот кронштейны приварить.
— А что еще?
— Посуды маловато, — отвечает Покровкин, а я жду, что он все-таки скажет о том, что его по-настоящему беспокоит. Однажды спросил напрямую:
— А что у вас с завучем?
— Ничего, — ответил он. — Валентина Феоктистовна знает свое дело.
Буквально через неделю после этого приходит ко мне Бушалова:
— Ну вот что. Или я, или Покровкин. Он просто непрошибаем.
— Ну зачем же так? — попытался я смягчить ситуацию.
— Нет, только так. Если бы он сам плохо работал, он еще и дискредитирует все, что я ввожу. Он яростно восстает против всего нового!
Я попытался еще раз переубедить завуча. Не удалось. Она объявила, что вынесет вопрос на педсовет, и я ей сказал: «Дело ваше».
Я, конечно же, мог поставить завуча на место. Мог бы заставить ее подчиниться. Она считала, что имеет моральное право на это свое мнение, поскольку, как она говорила, днюет и ночует в школе, то есть работает больше всех. Будучи ставленницей Кособокова, она опиралась на его поддержку, а он немного ернически иногда мне замечал: «Ты уж ее не обижай…» Мне казалось, что она искала конфликта со мной, чтобы утвердить еще больше свою полновластность. Я же всячески избегал столкновений в коллективе: никогда не считал критику и самокритику движущей силой развития. По этому поводу я сделал тогда несколько докладов, где утверждал, что движущей силой развития демократических отношений в школе является гармония различных точек зрения, различных индивидуальностей, различных методов и приемов. Я, конечно же, шел на некоторые компромиссы, но следовал принципу: «Лучше уступить в малом, чтобы выиграть в большом, в главном». Признаюсь, что этот мой принцип не всегда оправдывал мои действия и ожидания.
Никогда не могу простить себе того, что произошло на педсовете. Мерзость! Иначе не могу назвать. И мерзость была проявлена именно мною. Дело в том, что я, наблюдая за работой завуча, видел, что она чересчур увлечена командами, видел иной раз, как она несправедливо поступает по отношению к учителям, покрикивая на них, примечал, заходя в учительскую, как она распекала детей, как жестко иногда отчитывала родителей. Меня корежило от ее авторитарных штампов. Я пулей выскакивал из учительской и тут же старался забыть все, что было связано с деятельностью завуча. Эдвард сказал мне как-то доверительно:
— Гуманизм-то разводить мы все мастера, а вот дело настоящее требует большой энергии, мужества, напористости, а эта Бушалова — зверь. Спуску никому не даст! Мертвая хватка.
— Баба-рысь, не конь, а рысь, — сыронизировал я. — Тихо подкрадется, а ухватит клыками — пиши пропало.
— Шутки шутками, а для твоей школы она находка. За ее спиной ты как у Христа за пазухой. Занимайся своими теоретическими бреднями.
Кособоков в чем-то был прав: Бушалова умела держать коллектив. Умела, конечно, пыль пускать в глаза, мнимое выдавать за действительное. При этом постоянно, в особенности в присутствии Эдварда подчеркивала: «Как учит нас доктор педагогических наук товарищ Кособоков…» или: «Эта система работы введена нами по рекомендации уважаемого Эдварда Александровича…»
А тогдашнее время — начало семидесятых годов — отличалось возрастающей ролью авторитарности. Появились образцовые авторитарщики-новаторы Шуруев, Потапенко, Трещеткин. Они показывали образцы такого мышления и поведения, которое по всем высшим показателям вполне сходило за демократический стиль, за педагогическое мастерство. Я понимал всю сложность происходящего в моей школе, всю гнусность поведения Бушаловой, но молчал. Как бы уходил в русло больших дел: именно с Бушаловой мы тогда готовили районный семинар-практикум, где намерены были рассказать о первых результатах нашей опытной работы. Именно вместе с ней я занимался оформлением кабинетов и организацией производительного труда. Я боялся сбиться с ритма и всячески гасил любые всплески человеческих чувств и характеров, грозившие хотя бы незначительным скандалом. Потом только, много времени спустя, анализируя свое отношение к ней, понял, что внутри одобрял ее крикливую бестолковость: пусть надает, дескать, всем чертей, смотришь, оно и на пользу пойдет. Ее и прозвали госпожой Простаковой: «С утра до вечера бранюсь, на том и дом держится…» А я, хоть и был решительным противником окриков и угроз, закрывал глаза на то уродство, которое исходило от завуча.
И вот на этом педсовете она делала доклад: