Страница 114 из 220
22
И тут я вспомнил Покровкина, вспомнил и свою вину перед ним, и конфликт, возникший у меня с Бушаловой. Бушалову Кособоков рекомендовал на должность завуча. Это было, когда я сдал директором экспериментальной школы уже в Москве. Кособоков, представляя мне Бушалову, коротко сказал:
— Знает процесс. Активна. Поставит дело.
У Бушаловой муж работал в какой-то торговой фирме, от нее несло французскими духами, и она очень стремилась понравиться. С особенной силой подчеркивала свою преданность Эдварду. Это, по-видимому, ему льстило.
Покровкина я принял на работу вопреки Кособокову. Посмотрев его личное дело, Эдвард заметил:
— На кой черт тебе нужна эта контра?
— Какая контра? Невинно пострадавший. Реабилитирован полностью.
— Есть негласное, а может быть, и гласное постановление, — сказал Кособоков, — люди с судимостью не могут работать в школе.
— Да какая у него судимость! Выступил против лысенковской теории стадийного развития. Генетику защищал. Сам какие-то опыты делал вместе с детьми.
— Вот-вот. Опыты. Антисоветская агитация и измена Родине — это, брат, никакой реабилитацией не смоешь. Давай лучше мы в это дело не будем ввязываться. Достаточно у нас своих проблем. — Кособоков улыбнулся. — А потом ходят слухи, что многие решения двадцатого съезда будут пересматривать.
И все-таки я взял Покровкина. Тут сработали две вещи. Во-первых, моя интуиция. А во-вторых, добрая учительская слава о нем.
Сначала, когда я увидел Покровкина, сердце сжалось: он был худ, глаза слезились, лоб пересекал глубокий шрам. Такое страшило — детям? Ни за что! Когда он вышел, оставив на моем столе личное дело, я долгое время не мог прийти в себя, чем-то он задел меня. Задел не видом своим, а какой-то внутренней силой, которая шла от него.
Я размышлял, и в это время вошла Золотухина, учительница математики.
— Возьмите Покровкина. Василий Матвеевич — золотой человек. По всей области такого биолога не сыскать.
Я созвонился с районным начальством.
— Покровкин? Несколько старомоден, но школу превратит в сад.
Покровкин развернулся в самый короткий срок: зазеленел биологический кабинет, птицы в нем запели, закопошилась вокруг Покровкина детвора. Он умел слушать детей. Умел молчать. Умел рассказывать. В кабинете было так уютно, что не хотелось уходить. А когда наступили теплые дни, Василий Матвеевич с детьми завозил саженцы, разбивал клумбы, готовил почву под грядки, высаживал кустарники и деревья. И хлопот у меня с организацией этих весенних работ — ну никаких! Он только зайдет утречком подписать счета или накладные, или план утвердить, или написанное им распоряжение подписать.
Дети любили Покровкина, то и дело слышно было: «Василий Матвеевич, а мы уже выполнили все. А что еще?» Чем он брал? Покоем. Какой-то беспредельностью. Это слово я у него позаимствовал. Он мог в каждой мелочи увидеть великие космические начала. Листочек, кузнечик, бабочка, божья коровка, стрекоза, одуванчик, стебелек лопушка или осота, камушек, горсть земли, сумерки, рассвет, росинка — все это великий космос, в котором живет беспредельность бытия. А уж человек?! Только мерой человека должен быть не другой человек, и не ты, сегодняшний, а тоже беспредельность, то есть бесконечные возможности, которые заложены в тебе, будущем мужчине или будущей женщине.
В биологическом кабинете властвовал мир тайн. Мир размышления. Жизнь покровкинского кабинета будто противостояла шумливому ритму всей школьной жизни. Здесь никогда не повышали голоса, почему-то все говорили тихо. В толстом блокноте Покровкина отмечались практические успехи каждого из детей: вырастил рассаду, сделал прививку, провел опыт яровизации, хорошо ухаживал за птичками и т. д. У каждого ребенка, этого добивался учитель, был дома живой уголок. Старик умел пробудить в детях истинную любовь к природе. Какая-то особая бережность рождалась у ребят в общении с живыми существами, с растениями.
Василий Матвеевич был строг, редко улыбался, неистово любил природу и книги. Природа, по его мнению, была такой же мудрой, как и человеческая история, запечатленная пером великих мыслителей и писателей. Рассказы о Плутархе, Светонии, Жоресе чередовались у Покровкина с рассказами о Дарвине, Менделееве, Вавилове. Не избегал разговоров о современности. Скептически относился ко всяким новшествам методического плана.
И это-то неприятие бесконечных «новшеств» как раз и вызвало конфликт с новым завучем Валентиной Феоктистовной Бушаловой, которая успевала всякий раз шепнуть Кособокову, что с такими учителями, как Покровкин, не внедрить в жизнь его, кособоковские, идеи. Бушалова была хитрой и властной женщиной. В манере держаться, в интонации ее всегда присутствовала неколебимость: «Я так считаю… Только так, а не иначе… Нужен уровень… Современный уровень». Покровкин со всей своей старомодностью — в старенькой курточке, застегнутой доверху, с крепкими мозолистыми руками, вечно что-то мастерящий, копающий, сажающий, — был человеком не ее уровня. Я потом понял: ей была присуща болезнь, которую я назвал
болезнью новизны.
Кособоков, когда я ему пожаловался, мне возразил по этому поводу:
— Это, брат, хорошая болезнь. Болезнь роста.
А я наблюдал и другое: безоглядная беготня за новациями уничтожала мудрость. Покровкин перенял от какого-то философа термин «экософия», который означал — экологически мудрое отношение не только к природе, но и ко всему живому, к культуре, к человеческим отношениям.
Приехал к нам Александр Иванович Майбутнев. Вот с кем сдружился Покровкин! Они вдвоем разработали своеобразный эколого-эстетический план кружковых занятий. Этот план, однако, вызвал и у Бушаловой, и у Кособокова легкую усмешку. Кособоков даже заметил к радости Бушаловой:
— Неплохо, только уж слишком домоткано, братцы. Простоватенько больно. Нет дыхания эпохи…
— Нужна глобальность мышления, — поддакнула Бушалова.
— Фундаментальность, поправил Кособоков. — Нам нужно не только новаторство учителей, но и ученическое творчество, мы должны приучать детей к новаторским поискам. Нужна техническая эстетика. Дизайн нужен.
Бушалова приободрилась:
— Мы постараемся ввести все то новое, что есть в стране. Метод Потапенко и Шуруева, методы Караевой и Трещеткина, систему обучения, разработанную Эдвардом Александровичем, конечно же, игровой метод, который всесторонне обоснован нашим директором…