Страница 111 из 220
— Так, а теперь пришпилим этому бесенку хвост, — говорил Качурин, выхватывая кусок металла щипцами. — И тут, конечно, у нас задачка, каким образом этот хвост пришпиливать, чтобы он книзу торчал или кверху?
— А какая разница? — спрашивали сверху зрители.
— А разница такая, что этот бесенок с характером да перепуганный, Пушкин пишет о нем:
Бедненький бес
Под кобылу подлез,
Понатужился,
Понапружился,
Приподнял кобылу, два шага шагнул,
На третьем упал, ножки протянул.
Какой же у бесенка хвост, кверху или книзу?
— Книзу! — закричала детвора.
— Вот это правильно! — подтвердил Качурин, и тут же смешной хвостик был приварен бесенку. — А теперь послушайте, что Балда сказал бесенку:
«Глупый ты бес,
Куда ж ты за нами полез?
И руками-то снести не смог,
А я, смотри, снесу промеж ног».
Ну, как там у нас дела обстоят с лошадкой и Балдой?
— Готова, лошадка, и Балда готов, — кричали откуда-то из глубины.
— Дорогу, братцы, — кричал Качурин, расступилась детвора, хохот, несут кобылу для Балды, место расчищают для новой картины.
Кособоков через десять минут в телефонную трубку кричал одному из своих покровителей, заведующему роно:
— Иван Макарович, нашел то, что всю жизнь искал! Трудовика-виртуоза. Что умеет? Все. Лудит, паяет, ведра починяет. И весь комплекс работ в современном производстве: слесарь, сварщик, кузнец, фрезеровщик, по дереву специалист. Давайте хотя бы временно я приказ отдам. У меня есть ставка. И по хозрасчетным мастерским есть какие-то копейки. Ну лады, конечно же, на мой страх и риск. Важно только ввязаться, а потом оно само раскрутится.
И Кособоков вызвал Качурина. Он любил ошеломительные варианты. Любил демонстрировать свою самостоятельность. Любил поиграть.
— Так что у вас? Слушаю, — строго сказал Кособоков, рассматривая скромненькое одеяние трудовика.
Стал было объяснять бедный Качурин про свои мытарства с пробиванием в школах производительного труда, объяснял, объяснял и наконец сказал, что очень бы хотел попробовать поработать в такой известной школе. А сам дрожит от робости. А Кособоков тут ему раз — и листок бумаги подает:
— Это приказ о вашем временном назначении. Копия. А первый экземпляр отдан в бухгалтерию для оплаты. С сегодняшнего дня вы работает в нашей школе. Поздравляю!
И не рад был Кособоков этой своей игре. Побледнел Качурин, ушам своим не верит: вот так сразу, как в сказке. Заплакал и, как его ни обласкивал Кособоков, не мог успокоиться долго.
Так вошел Качурин в кособоковский коллектив, принял все его идеи, полюбил Святко, Анохина и Рогова. И единственное, чего не мог понять, — из-за чего эти прекрасные его новые знакомые так спорят между собой, что готовы глотку перегрызть друг другу?
Особенно пугали его споры Рогова. Дело в том, что Виталия Львовича Рогова Качурин считал человеком особенным. Он еще там, у себя в Сибири, зачитывался роговскими статьями. Его считали признанным «первооткрывателем первооткрывателей». Он потом и о Качурине первый написал статью. Правда, было в роговской статье одно местечко, которое очень не понравилось Качурину, но он виду не показал.
Качурин и так бесконечно был благодарен, что Рогов назвал его и талантом, и мастером, и гражданином — куда больше! А местечко, которое не нравилось Качурину, толковало про давние его недуги. Он и раньше терпеть не мог, когда его называли всяким «самородком», «самобытным», «умельцем» и прочее. Это значило для него следующее: вот они, кто так его величал, были поумнее его, Качурина, да вот им таланту не хватило, а вот ему, придурку из Сибири, боги подвалили этой самобытности, и он на ней, как истинный Иван-дурак, и выезжает. И горько было Качурину еще и потому, что кое-что здесь действительно сходилось. Многое в этой жизни не понимал Качурин: не мог он, например, некоторые вещи в своей работе объяснить, так сказать, на уровне теории. И ужасно обидно было слышать слова этого противного Святко: «А Качурина бесполезно спрашивать. Эмбрион!»
И Анохин — художник! От теории тоже далек, а туда же:
«Качурин мыслит исключительно на эмпирическом уровне. Язык абстрагирования ему не доступен». — Так и говорил, мерзавец. И это еще ничего. «Нет-нет, общей культуры Качурину недостает. И досадно, что он ее и не желает узнавать. Не читает книжек». Качурин едва сдерживался.
— Да читаю я ваши книжки, — отвечал с обидой он. — Только редко попадается книжка, которую я бы с удовольствием читал. Особенно из этих методик по трудовому воспитанию. Сами говорите, что схоластика…
И вот тут-то Рогов вроде бы как с защитой к нему кидался, а на самом деле в этой защите была подковырка:
— А я вам что говорил? Хватит читать! Хватит болтовни. Педагогика вся погрязла в пустых словах. А делом, кто занимается делом? Вот Качурин, слава богу, не пишет, не обобщает, не прогнозирует, не систематизирует, он делает дело, творит чудеса, как Сухомлинский, Макаренко и другие великие практики.
— По-вашему, Макаренко эмпирик? — спрашивает доверчивый Качурин.
— В чистом виде. Он и сам говорил, что педагогика должна создавать индукцию цельного опыта. И хорошо, что Макаренко создал такой опыт. И Сухомлинский создал. Создайте, а потом описывайте. Или делайте это параллельно, но реально смотрите на жизнь…
— А не кажется ли вам, товарищ Рогов, что ваши последние выступления носят крайне реакционный характер? — ехидничает Святко.
— О чем вы?
— А о том, что вы ратуете за элитарное воспитание. Выступили против творческого труда и против творчества в труде!
— Да, я так и считаю: незачем дурить ни учителей, ни детей, ни родителей. Таланты так же редки, как и драгоценные металлы. Зачем медь надо выдавать за золото. Почему детям надо кричать: вы все талантливы, и каждый из вас способен к творчеству. Что будет, если мы всех приобщим к творчеству?
Святко резко перебил Рогова:
— Вы хотите знать, что будет, если каждый будет творить? Будет совершенное общество. Будет тот идеал, к которому стремится прогрессивное человечество. К тому же, как утверждают психологи, приобщать к искусству выгодно во всех отношениях. Даже в экономических. Именно поэтому на вопросы: «В каждом ли живет Рафаэль? Надо ли у всех воспитывать любовь к искусству?» — я отвечаю однозначно: «Непременно». И воспитывать всех надо так, будто в каждом сидит Рафаэль. Предельно бережно.