Страница 112 из 220
— Да не Рафаэль же «сидит» в каждом, — перебил Рогов, — что это всех непременно к холсту да к роялю тянет! В каждом — в потенции — «сидит» личность, то есть сознание нравственной связи с другими людьми и с идеальным целым, неповторимое духовное существо, которое взыскует смысла в своей и общей жизни. Но поскольку для этого духовного смысла, для этой нравственной сверхзадачи у нас нет слов — мы берем слова со стороны, мы на место личности подставляем «художника», а на место духовности подкладываем «искусство». Получается абракадабра, сапоги всмятку, чушь, самообман… впрочем, нет, получается… игра. Возьмите, детки, карандашики, мы — Рафаэли. И детки знают, что это не так и что учитель не Рафаэль. Однако «воспитываем»! А надо правду сознавать, исходить из того, что в каждом «сидит» совершенная нравственная личность — вот в чем секрет. И не «как будто», не понарошку, не для игры, а реально. Так ведь оно и есть: потенциально «сидит» личность в каждом. Вы ее можете пробудить с помощью Рафаэля или с помощью Рубенса, с помощью Евклида или Эйнштейна, с помощью игры или отвращения к игре, но не делайте из всех гениев: получите плутов! Или несчастных людей. Человек, слушая музыку, уже не отдается музыке, он оценивает, хорошо ли музыкант отрабатывает свой хлеб. Понаблюдайте, как у нас смотрят картины на выставке молодых художников: мало кто воспринимает картину, как высказывание чужой души, зато все со скептическими физиономиями оценивают, «как сделано». А «графоманский фронт»! Люди разучились получать духовный заряд от чтения стихов — они получают заряд соперничества: я так тоже могу!
И тут вмещался Анохин:
— Согласен с вами: воспитывать надо так, как будто в каждом сидит совершенная нравственная личность, которая должна быть всесторонне и гармонично развита. Сейчас уже всем известно, что художественная развитость нужна человеку любой профессии. И прежде всего учителю! Вы, должно быть, обратили внимание, что в литературе почти нет положительного героя из учителей. Что же, их в жизни нет? Или, может быть, то, что считается положительным в педагогике, не выдерживает критики в искусстве? Подлинное искусство, как правило, предъявляет более жесткие требования к героям, чем жизнь.
Качурин наблюдал за спорящими и не мог понять, по-настоящему они ненавидят друг друга или спорят, чтобы дать какую-то острастку: бей своих, чтоб чужие боялись! А спорящие перекидывались на те главные вопросы, которые ему, Качурину, не давали покоя: что есть добро и зло. Рогов начисто выступал против гуманистических принципов, а что хотел он доказать, Качурин никак не мог понять. То, о чем твердили на всех перекрестках Святко и Анохин, было понятно, но уже так приелось, что перестало волновать. Иногда их заносило в такие дебри, что они и сами не знали, как из них выбраться.
«Во все времена прогрессивная педагогика, прогрессивная литература и прогрессивные учителя ратовали за то, чтобы ребенок в школе учился, трудился, творил, играл и вкушал ласку мудрых воспитателей. В этом смысл хорошей школы. Школы радости, а не горя. Школы добра, а не зла. Вы скажете: такого не бывает».
Анохину отвечал Рогов:
«Я скажу немножко иначе: добра не бывает без зла, без понимания зла, без школы душевного страдания — добра не бывает без расплаты за него. Мы, кажется, предпочитаем этого не знать. Мы хотели бы иного: раз человек «от природы хорош», то, если его «уговорить», все и сделается к лучшему — само. А я на это скажу, что человек от природы пестр, или пег, как говорил классик. Ничего не делается «само», «само» только разваливается. Нет радости без горя. Не бывает».
«А я вам отвечу: бывает, — вмешивался Святко. — И школа наша должна быть школой радости. И суть современной реформы образования состоит в том, чтобы таких школ стало больше. Сухомлинский как-то ответил своим противникам: «Я не могу согласиться с тем, что ребенка надо любить с какой-то оглядкой, что в человечности, чуткости, ласковости, сердечности кроется какая-то опасность… Я уверен, что только гуманностью, лаской, добротой… можно воспитать настоящего человека…»
Этих споров в силу того, что они носили отвлеченный характер, Кособоков не любил. Не любил он и умника Рогова: не принимал его могучей эрудиции. И Рогов недолюбливал Кособокова, хотя Кособоков был и эмпириком, и создателем чистого опыта.
Я между прочим спросил у Рогова:
— Послушайте, а зачем вам надо такую оборотническую позицию занимать?
Он ответил спокойно и даже улыбаясь:
— А надоело все! Изболтались! Изолгались! А потом, вы взгляните на наших уважаемых реформаторов. У них же от злости физиономии перекошены! Я не хочу, чтобы они для моих детей и для моих внуков придумывали новые системы воспитания в соответствии с их домоткаными представлениями.
— Вы совершенно их не принимаете?
— Что вы! Я их глубоко уважаю. И писал о них, по-моему, очень хорошо. Но здесь речь идет о другом. Когда они рассказывают о том, что добыто их трудом и страданиями, тысячу раз ими проверено и перепроверено, ради бога, я их готов поддержать, но если они лезут в сферы, где ничего не смыслят, то лучше пусть не обижаются, я не дам им спуску.
— А кто же определит пределы, где они правы, а где нет?
— Жизнь.