Страница 110 из 220
Я прибежал тогда в свой шестой класс, где преподавал русский язык, и с места в карьер предложил детям: «Вы хотите за три месяца пройти годовую программу итак, чтобы знать материал на пять и работать без домашних заданий, и чтобы было так весело учиться, как будто это не учение, а игра в мяч или в прятки?!» — «Хотим!» — закричали дети. И я тут же разбил класс по желанию на шесть групп, по семь человек в каждой, во главе группы — ассистент или помощник учителя, ассистенты меняются через неделю, таким образом в роли учителя бывает каждый. Я объяснял материал, а затем шла работа в группах, дети составляли вопросы, каждый отвечал на вопросы, придуманные товарищем, затем устраивались поединки между детьми и группами, и таким образом вносился элемент игры. Совершенно изменилась моя учительская роль в классе: я следил за характером обмена информацией, за развитием лидерства в учении, я выискивал такие виды деятельности, в которых каждый мог бы проявить себя, даже самый слабый ученик, у меня появилось время следить за индивидуальным развитием каждого. Я получал несказанное наслаждение, когда, заходя в класс, видел, как ассистенты уже ведут урок. Я понял простую и вместе с тем великую истину: ученик тогда усвоит материал, когда научится задавать вопросы по этому материалу. И с необыкновенной, иной раз до слез, радостью говорил ребятам: «А вот Коля задал мне такой вопрос, что я не могу на него ответить… Давайте думать, как на него лучше ответить». И десятки рук поднимались. Или я говорил: «Придумайте такие вопросы, на которые действительно не дашь сразу ответ». Я установил для себя: главный враг учения — упрощенчество. Только на трудном материале можно в учении добиться хороших результатов. И еще одно: у детей появилось много свободного времени, и мы это время посвящали творчеству: стихи, рассказы, зарисовки, пьесы. И новое открытие: когда ребенок почувствует прелесть слова, когда оно дохнет на него ароматом жизни, тогда обнаружится индивидуальность ученика.
Однажды я показал Святко детские сочинения: басни, рассказы, повести, фантастические новеллы, очерки, рефераты, пьесы. К моему удивлению, Святко потемнел.
— Не то ты делаешь. Не это главное, — сказал он.
— А что?
— Главное — методика. Коллективизм. А ты прешь на развитие индивидуальности. Это принципиально — на что делать ставку: на коллектив или на личность!
— Бред сивой кобылы! — вскипел бывший здесь же Анохин. — Я разделяю все сивинские идеи, но не могу согласиться с тем, что коллективизм — это уравниловка. Я не использую методику Святко в эстетическом воспитании, но строго слежу за тем, чтобы рисунок у каждого был индивидуальным. Если ученик стащил у товарища один какой-нибудь технический прием, я разрываю рисунок в клочья. Энергия творящей индивидуальности — вот главное!
Перед таким напором Святко пасовал. Ему были чужды все гуманитарные всплески художнических натур. И он с сожалением проговорил:
— Я огорчен, что ты недостаточно предан нашему общему делу.
— Какому делу? — взорвался Анохин.
— Делу создания новой методики, — сдержанно ответил Святко.
— Я считаю, что человек формируется всей жизнью. И одна методика ничего не решит. И нельзя и даже вредно превращать методику в панацею. — Это уже я возразил.
— Это заблуждение. Настоящая методика обучения способна решить все основные проблемы формирования человеческой личности.
Спорить со Святко было бесполезно. Меня раздражала в нем и такая внешняя особенность. Когда он разговаривал, у него ходуном ходили все мышцы: ног, шеи, живота, бицепсы. Я спросил, не тик ли у него.
— Мышцы должны постоянно работать, — ответил он. — Увеличиваются человеческие возможности, активизируется умственная деятельность.
Эта его манера отталкивала и Анохина.
— Святко — машина, а не Человек. Его к власти подпускать нельзя. Заест всех. Заставит мышцами ворочать даже во сне. Это сущий дьявол.
— И тем не менее он тебе симпатичен? — спрашиваю я.
— В этом-то вся беда, отвечал Анохин. — Святко чист. Он предан великим педагогическим ценностям. Он малокультурен, но это наживное. Я верю в его методику. Я бы выразился даже так: я принимаю эту методику только без Святко. Когда за нее возьмутся люди помягче и покультурнее, наверняка что-то получится.
Когда Святко узнал, как о нем говорит Анохин, отреагировал он на это спокойно:
— Что ж, я рад. Марксизм делает ставку не на субъективный фактор, а на объективные методы изменения реально существующих обстоятельств, совпадающих с самоизменением личности.
— Этого мне никогда не понять, — засмеялся Анохин.
— А значит, не понять тебе и самой природы общения в педагогическом процессе.
В этих спорах не участвовал один Качурин Виктор Петрович. Качурина всегда отличала предельная деловитость и скромность. Он был просто благодарен судьбе за то, что она вывела его на общение со столь интересными людьми, какими были его ищущие товарищи. Ему помогли перебраться в Москву, и он, ранее неустроенный, имел собственную квартиру в Подмосковье, надеялся найти и настоящую подругу жизни, тут ему не везло — претендентки и кандидатки на титул подруги со штампом в паспорте, пообщавшись некоторое время с нашим любимцем, как-то поспешно покидали его.
Я любил Качурина за его великолепные знания и умение без лишних слов организовать ребят на любую деятельность. И сразу все, кто видел его в этом деле, чувствовали мастера именно трудового обучения.
Прочитал он статьи Кособокова о необходимости соединения обучения с производительным трудом и приехал из Западной Сибири в Москву. Кособоков был занят и велел подождать. Тогда Качурин спросил, нельзя ли ему пройти в мастерские. Кособоков нажал кнопку и сказал в микрофон: «Коля, проводи товарища Качурина в мастерские». Через пару часов Кособоков вспомнил о Качурине.
— Куда подевался этот из Сибири?
— А он варит там…
— Чего? — не понял Кособоков.
— Автогеном сваривает разные штуки.
— Какие штуки?
— Ну из сказки сюжеты разные. Из-за него, Эдвард Александрович, два мероприятия сорвались, ребят из второго и третьего отрядов клещами не оторвать от него. Я думал, что вы знаете.
Кособоков ринулся в мастерские. И увидел невероятную картину. В центре Качурин с автогенным аппаратом, вокруг него толпа помощников, а за ними зрители за животы держатся, и хохот стоит в мастерских: сроду такого не было.