Страница 109 из 220
20
Теперь на похоронах я все ждал встречи с бывшими единомышленниками Кособокова: Святко, Анохиным, Качуриным и Роговым. О каждом из них я много думал и не только потому, что и мне пришлось с ними работать, и, конечно же, не потому, что они меня тоже, впрочем, исключая Рогова, предали. В какой-то момент я стал относиться к ним с безразличием. Они для меня были как бы не в счет. Вот предательство Кособокова меня задевало, а Анохина, Святко и Качурина — нет.
Я и не называл их предательство по отношению ко мне предательством или подлостью. Каждый из них, как тетерев на току, пел только свою песню. И не желал слышать других: «Я все равно не слышу твоих стонов, потому что я пою высокие божественные псалмы, и только в их святость я верю, верю искренне, до конца». Разве можно назвать такую преданность своим идеалам предательством по отношению к другим. Но… Это были «их личные идеалы». Это были, пожалуй, неплохие идеалы. Но к ним слишком уж примешивалось личностное, точнее собственническое со всем грузом ошибок, и потому их упование на свой идеал обращалось в жестокость к другим. Как и всякая нравственная глухота, их вера уничтожала любое инакомыслие.
Я бы и современным правдоискателям от педагогики, и тем, которые придут им на смену, посоветовал: «Учитесь слышать своих коллег, учитесь подвергать сомнению все, что вами наработано, будьте беспощадны к себе и великодушны ко всем, кто рядом с вами». Не могу себя упрекнуть только в одном: я не радовался поражениям ни Кособокова, ни этой четверки. Не использовал свои педагогические идеалы в качестве дубинок, кинжалов и прочего оружия нападения. Зато всякий раз, когда я был несправедливо бит, я оставался в одиночестве, и мои единомышленники своими «идеалами» и «доктринами» как на острые пики подхватывали меня. Иногда меня озаряла мысль: они отторгают меня, чтобы заверить кого-то: «Мы не с ним!» Но больше всего, чуяло мое сердце, они хотели убедить других в том, что именно я, а не они — средоточие заблуждений, они точно говорили: «Глядите, вот он! Тоже в пророки захотел, а мы его так легонько поддели — вот он и оказался на своей излюбленной высоте, пусть витает в небесах…» А мне хотелось крикнуть оттуда сверху: «Да нет же, я весь от земли — и мне нечего делать в небесах так долго. Небеса нужны мне, как и всякому человеку, чтобы свет был, чтобы солнце было, чтобы живительный дождь был…» Они смеялись. И громче всех, и злее всех смеялся Святко. Он сверху казался особенно схожим с гигантом на картине Пикассо. Впрочем, сходство было внешним, Святко был помельче, а потому, может быть, поехиднее.
Странный это был человек, Александр Егорович Святко. От всей его жизни веяло суровой необычностью. В пятнадцать лет сбежал на фронт. Трижды ранен. Вернулся с туберкулезом. Занялся самолечением. Изучал медицину, философию, логику, и особенно увлекали его сочинения по расширению возможностей человеческого «я». На себе доказал безграничность этих возможностей. Он не только залечил свои легкие, но и стал заядлым моржом, бегал по снегу босиком. Я и познакомился с ним на стадионе. Он бежал в декабрьский мороз босым с двумя шестикилограммовыми гантелями в руках. О своих родителях говорил нехотя. С отцом порвал, его отец был секретарем одного из южных обкомов партии. Он сказал отцу: «Ты не так живешь. Не так работаешь. Я не могу есть твой хлеб». Отец ударил сына. «И я рад был этому, — рассказывал мне Святко. — Мы вроде как расквитались. У меня появилась причина уйти из дома».
Он ушел, не взял с собой ничего, кроме нескольких томов Маркса очень старого издания. Святко готов был защищать учение основоположника от всех, кто в чем-то это учение дискредитировал. Я пришел к Святко в его келью, а это была настоящая келья: три метра в ширину и четыре в длину. Допотопная железная кровать была покрыта старым коричневым войлоком, свернутое грубое одеяло лежало в углу, подушки не было.
— А гвоздей у тебя в этом войлоке нет случайно? — спросил я ехидно, опускаясь осторожно на его ложе.
— Ты угадал, — сказал он добродушно, и глаза его засияли. — Это мой любимый герой.
— Ты тоже готовишь себя ко всему? Ты считаешь: еще будут жестокие испытания?
— Я к ним готовлюсь, дружище, — сказал он серьезно.
Однако очень скоро он на это жесткое ложе привел одну милую особу, которой ложе показалось совсем неудобным, а комната невыносимо тесной, и после того, как ситуация «с милым и в шалаше рай» исчерпала себя, Святко употребил все силы, чтобы приобрести нормальную однокомнатную квартиру.
Он обладал огромной силой притяжения. Был прирожденным пропагандистом. «Я провожу в жизнь идеи гениального Сивина». Он говорил и показывал подаренные ему старым учителем тетради под общим названием «Марксизм и дидактика». Я за две ночи прочел эти тетради, и впервые тогда во мне пробудилась неодолимая потребность реализовывать идеи Сивина, но, признаюсь, не так, как учил Святко, а так, как я понял, читая тетради. В голове звучали сивинские слова: «Старая система обучения складывалась в феодальные времена, поэтому и мораль в ней старая: отвечай только за себя, не помогай товарищу, не подсказывай, не подглядывай». В своей новой системе Сивин утверждал противоположное: помогай товарищу и тогда, когда он у доски, и тогда, когда затрудняется в решении задач. Помни: один отвечает за всех, и все за одного. Коммунистическая педагогика исходит из коллективизма: один за всех, и все за одного, демократизм и свобода на уроке, никаких угроз, наказаний и оценок, а для этого нужна иная организация… Помню, как загорелся я, когда прочитал у Сивина про эту новую для меня организацию уроков.