Страница 100 из 220
17
Майбутнев — другой мир, другие измерения
Когда я сказал Кособокову, что мне надо съездить в командировку с единственной целью, чтобы проведать моего друга Александра Ивановича Майбутнева, он пробурчал:
— Что еще за дамские штучки…
— Он может умереть. Операция сложная…
— Ну и что? — Кособоков глядел на меня как-то совсем необычно. Мне даже показалось тогда, что ему нужен конфликт со мной. Причины тому были. Именно в это время меня стали таскать в Комитет социальной защиты, и майор отдела запрещенных изданий Чаинов мотал на проволоку мою душу. Я и сбежать хотел хоть на какое-то время от этих дрязг и неприятностей. А Кособоков между тем добавил: — Тебе не следовало бы сейчас уезжать.
Я взорвался:
— Позволь мне самому знать, что мне следует делать!
Я стал оформлять командировку в Таганрог с таким расчетом, чтобы сделать остановку в Донбассе, где жил мой друг и где его должны были оперировать. Мне не только надо было проведать Александра Ивановича, надо было еще и самому успокоиться рядом с ним. Он был единственным человеком, а точнее единственной душой, которая могла исцелить меня.
Я пришел сразу в больницу, где лежал Александр Иванович. Спросил у врача:
— Что это за операция? Серьезно это?!
— Как и всякая резекция…
«Резекция», я так понял, означала, что моего Майбутнева положат на живот, полоснут по спине скальпелем, затем раздвинут два ребра и удалят оттуда пораженную часть лёгкого…
— Так это же даже хорошо, — улыбался неизменно своей доброй и заразительной улыбкой мой друг. — А то знаешь, я уже давно чувствовал, что у меня что-то лишнее в груди. Вырежут, черт бы его побрал, — легче будет ходить.
Вот в этой фразе был он весь, в этом был его стиль — вроде бы валять дурака, и дурак его был бесконечно веселым и беспечным, задиристым и таким же щедрым, как и он сам. Этот дурачок, сказочный, сейчас несколько позабытый, снимал груз, радовал, будто хохотал ежесекундно: «Смотрите, черт бы вас побрал, веселее, самый тяжкий грех на этой земле — тоска и занудство!» И он валял своего дурачка тоже весело до отчаяния.
Я распрощался с моим другом и отправился на вокзал.
Вдруг перед самым отходом поезда бежит мой Александр Иванович, уже на ходу вскакивает в вагон, а под пальто — больничный халат. Кричу ему:
— Я сорву стоп-кран! Ты с ума сошёл! Тебе же операция предстоит!
— Та не хлопочись, — отвечает он. Подождут, черти с этой операцией. Было бы что хорошее, а то операция, надо же такое придумать — по живому ризать.
Я пожал плечами. Поезд был скорым, до следующей остановки километров сто — сто пятьдесят. Мы пошли в ресторан, он снова стал валять дурака, а я подумал: «Может быть, это как раз то, что ему нужно — зарядиться жизненными силами перед операцией».
Мы наговорились всласть, по приезде в Таганрог зашли в магазин, накупили разной вкуснятины, и он отправился назад.
Вернулся он только утром, не то в пять, не то в шесть утра, вошел в палату и как Дед Мороз стал раздавать всякую всячину, а главное, вяленую рыбу: чехонь, рыбцов, чебаков.
— Откуда ты набрал всего?
— Пока вы тут, черти, спите, я уже и к Азовскому морю смотался…
— Ладно, трепись больше.
— И дня не может прожить, чтобы не придумать чего-нибудь, — в комнате стоял хохот. Пришел врач: «Что у вас тут?»
— А вот Александр Иванович придумал, будто он уже к Азовскому морю смотался, рыбы наловил.
Врач улыбнулся, похлопал Майбутнева по плечу и сказал, что он хорошо выглядит: хороший сон всегда на пользу…
Таким его и знаю с конца пятидесятых годов, когда впервые встретился с Александром Ивановичем в глухом селе, куда приехал я, чтобы создавать новую школу.
И первым человеком, которому открыл я свой замысел, был Александр Иванович Майбутнев.
— Настоящую школу будущего построим. — Я поймал себя на том, что подлаживаюсь под стиль моего нового друга, поэтому и слова у меня лепились друг к дружке в непозволительной, может быть, манере: — Именно школу будущего, чтобы как в настоящем коммунизме все было, черт бы его подрал…
Даже Александр Иванович, видавший виды, опешил, когда я ему тайно и доверительно стал про высокие материи говорить. Тогда я свято верил во все, что было связано у меня с этой школой будущего. Другой на месте Александра Ивановича, может быть, так и сказал бы: «Не темни, дружок!» — а он нет, он почесал у себя за ухом, потом вроде бы как на часы посмотрел и сказал:
— А чего именно у нас ты решил эту школу строить? Вроде бы глухота у нас такая, что дальше некуда, даже электричества нема…
Но на этот счет у меня была своя идея: настоящий опыт должен развиваться не в каких-то особенных условиях, а именно в самых, можно сказать, неблагоприятных, чтобы всем было видно и понятно, что успех, обозначенный во многих сочинениях великих педагогов и мыслителей, можно обеспечить запросто…
— А людей дэ взяты? — спросил с горьким сочувствием Александр Иванович. — Кто сюда пойдет работать в такую глушь: ни квартир, ни клуба, ни дороги…
И на это была у меня теория: входи, родная душа, здесь увидишь, что не святые горшки лепят, что этих горшков я в своей жизни столько налепил и с кем? А с кем попало! С уголовниками, с малограмотными, с детьми, наконец. Я рассказывал о том, как раньше на Севере работал, какой опыт у меня получился и как не дали мне развернуться, тут я перешел совсем на шепот, и Александр Иванович уже не почесывался и не смотрел на часы. Когда я закончил свой рассказ, он спросил:
— Так ты считаешь, что каждый человек может стать талантливым учителем?
— И человек, и ребенок — все необыкновенно талантливы, если создать условия…
— Все, и даже эти дебильные, кажуть, у нас таких двое?
— Зови их сюда, и я покажу тебе чудеса, только все это мы должны в секрете держать, чтобы раньше времени нас не застукали…
— А чого нас должны застукивать? — спросил он.
— А потому, что настоящий идеал всегда пугает людей. Точнее, тот идеал, который в книжках расписан, тот ничего, тот, идеал еще терпим, бумага все выдержит, а вот стоит опустить этот идеал на землю, как он тут же загнивать начинает, плесенью покроется, и только одно остается людям: выбросить его за непригодностью…
— А чого так?
— A вот это загадка самой жизни, — отвечал я. — Может быть, мы и разгадаем ее с тобой, но, пока она не разгадана, мы должны с тобой хорониться и избегать громких слов.