Страница 101 из 220
На следующий день я повесил объявление на дверях сельпо: «Провожу бесплатное практическое занятие, доказывающее, что каждый человек талантлив, исправляю любые умственные нарушения…»
Мы с Александром Ивановичем собрали всю детвору в округе, я раздал детям краски, кому акварель, кому гуашь, кисточки они свои принесли. Когда я объявил, что они сейчас за двадцать минут должны нарисовать кого-то из своих близких — портрет, по детскому обществу пошло очень знакомое мне оживление — испуг, первый испуг: как же я прикоснусь при всех к краскам, к бумаге, кисточкам, а вдруг не получится! И я сказал детям: «Сейчас у вас первый испуг, так закройте глаза, я сейчас этот испуг уберу, а ну закрыли, нет-нет, не подсматривайте, ты вот, как тебя зовут, Саша, так вот ты не подсматривай. А ну, Александр Иванович, бери вот ту дровеняку и всыпь этому испугу по зубам, чтобы он к бесовым чертям убрался куда-нибудь подальше, может, в байраки, а может быть, еще дальше, что же вы, Александр Ивановичу и помочь мне не хотите?» Майбутнев не привык еще к такой ерунде, почесал он за ухом, глянул как бы на часы и заорал: «Кыш! Кыш, черт бы вас побрал!» — «Э-э-э, так дело не пойдет! — сказал и я. — Надо как следует страх выгонять, вот так!» — И я что есть мочи затарабанил дровенякой по пустой бочке, и лупил ее, пока не рассмешил детей, а потом сказал: «Ну все, а теперь за дело, друзья, заметьте, у кого остался страх в груди, тот может ко мне подойти, а может и ничего не делать, может лечь на травку и полежать…» Таких детей не оказалось. Все принялись за работу, я ходил между рядами, дело было в школьном дворе (на улицу были вынесены парты для покраски), так вот, я ходил между рядами, то и дело беря из детских рук листочки с рисунками, и показывал:
— Нет, вы посмотрите, какой рисунок, какая линия, какое цветовое пятно! А что же получилось у Васи Копылова? (Это и есть «дебильчик», как представил его мне Александр Иванович.)
Ребята глядят на странный рисунок, один ящик, можно сказать, а посредине что-то вроде глаза и рта, и поразительно: глаза голубым — и черный штрих, и этот штрих вызвал хохот, почему же глаза заштрихованы, что это такое, сроду таких глаз никто не рисовал.
— Рисовал! — восторженно кричу я. — Но Вася открыл то, к чему Модильяни пришел несколько раньше.
Я веду ребят в темную комнату, где уже установлен эпидеаскоп, и доказываю, что портрет Модильяни и рисунок Васи схожи, а рисунок Коли Данилова — это другой слабенький мальчик — так похож по манере на врубелевский, такие же объемные пятна, такие же цвета, краплак с синим, розовое с голубым. «У каждого человека, — говорю я, — свой цвет и своя линия, никто этого просто раньше не замечал. Вот попробуйте еще нарисовать». И мы снова рисуем, уже поздно, уже кое-кто из родителей пришел: чем же тут дети занимаются? — и глядят на Васю Копылова, а его оторвать от рисунка нельзя, сроду такого в жизни своей короткой он не встречал, хоть ему и не всякий раз говорили вслух: «Дурак ты дураком весь, и ничто тебя никогда не исправит». А тут ему вдруг такое сказали, что он не хуже, а может быть, даже и лучше всяких там заграничных мастеров может рисовать.
На следующий день пришли Вася с Колей Даниловым и стали просить, чтобы еще я им дал задание. Я попросил их двери моей комнаты гуашью разукрасить, пусть все знают, чьи это рисунки на стене. Тогда и другие дети попросили, что бы я им тоже дал какое-нибудь задание, я предложил стенку у меня разрисовать. И вот они рисуют — кто муравья, а кто божью коровку, кто бабочку, и животных — лошадь, собачку, кошку — такая стенка получилась, а сколько хохоту было, когда все это рисовалось, сколько шуток и самых серьезных разговоров было вокруг этой дивной живописной фрески.
Но не всем понравились мои занятия с детьми. Приехали тогда и педагоги в школу, одни, кстати, большая часть, говорили: «Прекрасно, настоящее творчество так и прет из детей…» А были такие, у которых одно мнение осталось: «Шарлатанство, незачем каждого к кисти да музыкальным инструментам тянуть, нельзя настоящее искусство профанировать…» Мы и остались тогда с единомышленниками, которые верили в мою методу, и готовы были перенести этот дух на все другие виды занятий.
Особенно поддержал меня музыкант Чарушин. Он разрабатывал любопытную теорию о ритмах, как способах человеческого общения, считал, что музыкальный язык более доступен детям, чем язык речевой, но, к сожалению, этим языком пренебрегают. Чарушин доказывал, что каждого ребенка можно научить играть на духовых инструментах, и объяснение давал — оно меня потрясло, и Александра Ивановича тоже потрясло.
— Духовой инструмент ставит каждого в необходимость играть всем своим духом, здесь связи напрямую идут, без всяких прокладок. Человек вкладывает всего себя, и чем цельнее личность, тем полнее звучание.
Чарушин Васю Копылова и Колю Данилова нашел самыми цельными, в их руках инструмент давал необыкновенное звучание. И как он объявил это нашим детишкам, все с уважением стали глядеть на этих отсталых ребят. Позже все обратили внимание, что Копылов и Данилов стали лучше учиться и по другим дисциплинам. И это Чарушин объяснял: напряжение, которое создается игрой на духовых инструментах, способствует умственному развитию.
Но как бы там ни было, а все дети стали и хорошо учиться, и хорошо работать в мастерских, которые мы именовали громким словом «завод», а занятия — производительным трудом.
Александр Иванович доверительно признался, что в далеком детстве любил рисовать, а после войны как-то скопировал шишкинских трех медведей, но удовлетворения не получил, чувствовал, что нельзя в жизни ничего копировать, что настоящее, свое собственное сидит в нем. Показал он мне дощечку, на которой выжег свой дом, колодец рядом, женщину — это его мать, я предложил, чтобы он попробовал себя в цвете.
— Давай сыграем в такую игру: я напишу на листке бумаги все основные цвета, какими ты будешь пользоваться в рисунке, и я непременно отгадаю твою палитру…
— А если я все буду делать наоборот?
— Все равно отгадаю, но ты уж не делай наоборот…
Я действительно отгадал его цветовую гамму: ярок, светел, щедр — все выразилось в его рисунке, и я не скупился на похвалу.
Через несколько дней прихожу к нему, а его мать и говорит:
— Сашко зовсим здурив, була така картина с медведями, усю сикирою порубав.
* * *
Я любил бывать у Александра Ивановича в старом доме под рыжей черепицей. Хата разваливалась: крыша протекала, с боков дуло, под диваном, заглянул однажды, пол обваливался, а Александр Иванович острил по этому поводу: