Королева

Он поднялся. Дверь скрипнула. Сигурд не обернулся — он знал, кто вошёл.

— Всё готово?

Голос Агала был тихим, бесцветным, как шорох песка.

— Они укрыты, как вы приказали, мой король.

— Хорошо. — Сигурд предвкушающе улыбнулся.

— Я могу быть ещё чем-нибудь полезен, сир?

Сигурд медленно покачал головой:

— В эту ночь всё будет спокойно. Он не полезет на стены в темноте.

Агал не ответил и встал чуть ближе — не слишком, но достаточно, чтобы король почувствовал его присутствие. Тень. Верный пёс. Единственный, кому Гейр доверял настолько, насколько вообще мог доверять человек, пятнадцать лет живущий местью. Они стояли так вдвоём у окна, глядя на далёкие костры, и тишина была не тягостной, а почти родной.

— Иди отдыхай, — выдохнул Сигурд наконец.

— Я не устал, мой король.

Гейр усмехнулся и тихо произнёс, не то Агалу, не то себе:

— Завтра Верас умрёт. А с ним — и её надежда.

И впервые за много лет на губах островного короля появилась улыбка — не злая, не безумная, а спокойная и уверенная. Улыбка человека, который шёл к своей цели пятнадцать лет и, наконец, увидел её прямо перед собой.

Осталось лишь не оступиться.

Глава 5. ОБМАНЧИВАЯ ПУСТОТА

Эгид выскользнул из лагеря сразу же, как получил приказ. Только перед выходом взял у кузнеца маленькую медную маслёнку. Знал: старая калитка у Западных ворот скрипит так, что слышно за три улицы.

Эльдрейн был его домом первые тринадцать лет жизни. Прошло пять лет, но он помнил каждую улочку, каждый проходной двор, каждую трещину в стене. На ум невольно пришло воспоминание о том, как он с соседскими мальчишками гонял горлиц, разожравшихся на просыпанном у мукомольни зерне, и как на спор воровал душистые красные яблоки из королевского сада. Те времена позади. Теперь он возвращался в родной город не мальчишкой, а лазутчиком.

Ладони вспотели. Эгид вытер их о плащ, сжал и разжал пальцы. Пробормотал:

— Спокойно. Ты уже делал это. Не в первый раз.

Но в первый раз шёл один. В первый раз ответственность лежала только на его плечах. От того, что он увидит или не увидит, зависели жизни северян. И, возможно, самой королевы.

Эгид обошёл город с севера, держась в тени старой крепостной стены, где дозорные не могли увидеть его. Здесь, у Западных ворот, когда-то был оживлённый въезд — купцы с континента, паломники к храму Всевидящего, торговцы всем, чем можно было придумать, и делегации дворян в сопровождении грозной стражи. Теперь ворота стояли закрытыми, и на стенах горели редкие факелы, за которыми призрачными тенями маячили дозорные.

Калитка нашлась сразу — низкая, вросшая в землю дверца в толще стены, скрытая кустом одичавшего шиповника. Эгид присел, провёл ладонью по шершавым, потрескавшимся доскам. Пальцы нащупали холодные петли — ржавые, но целые. Он достал маслёнку и тщательно смазал старое железо, подождал немного, дав маслу время впитаться в сыпучую ржавчину, навалился на старую дверцу и медленно надавил. Ни скрипа, ни треска. Только плющ с тихим шуршанием оторвался от старого камня.

Эгид протиснулся в щель. Оказавшись в узком проулке между двумя домами, он тихо закрыл проход и метнулся в сторону южных ворот.

Скрытый тенью, оруженосец присел за старой бочкой и внимательно оглядел башню над воротами. Фигуры стражников виднелись отчётливо. Пересчитал, обратил внимание на арбалеты и копья, прислонённые к зубцам. Отметил про себя, как небрежно островитяне несли дозор: кто-то сидел, свесив ноги с парапета, кто-то грел руки над жаровней.

Эгид хмыкнул и незаметно скользнул между домами.

Город встретил его мёртвым молчанием. Ни лая собак, ни стука ставень, ни пьяных песен из таверны на углу. Ничего из того, что так ярко громоздилось в воспоминаниях. Эгид знал: жители отсиживались по домам. Хоть последние годы прошли в мире, сытости и достатке, горький опыт частых переворотов напомнил — на улице в такое время делать нечего, если жизнь дорога.

Оглушающую тишину лишь изредка разрывали сапогами островные караулы, которые оруженосец старательно обходил.

В тени домов он крался тихо — старался ступать мягко, перенося вес с носка на пятку, как учил Хьярти. Ни одного лишнего звука. Мостовая под ногами была знакома до последнего булыжника, но выглядела так, будто парень попал в совсем чужой край. Эгид едва признал в сараюшке на углу лавку знахарки — та теперь покосилась, будто готова рухнуть в любой момент. Окна заколочены, крыша обвалилась. И когда-то стойкий запах трав лишь едва угадывался в воздухе. Эгид скользнул мимо, провёл рукой по стене, сильнее уходя в тень. Штукатурка осыпалась под пальцами серой пылью.

Он уже собирался перебежать улицу, как из-за закрытой ставни одного из домов донеслись голоса. Эгид замер и прислушался, прижавшись к камню.

— Весь Архипелаг приплыл, говорят, — прошамкал старик, — пять тыщ, или около того.

— А наши-то где? — спросила женщина.

— Какие наши? Они ж на юге усе, а тех, кто был, повырезали. Совет разбежался. Одна королева осталась, и той, почитай, уж нет. Вот она, новая власть наша, если чуда не сыщется.

— Жаль её…

— Жаль, не жаль, да всё рано или поздно заканчивается, Ольдушка. Жизнь такова…

— Пять тысяч, — повторил он про себя и мышью шмыгнул в тень, противоположной стороны.

Когда парень вышел к главной улице, то невольно замер. Он был уверен, что буквально несколько дней назад жизнь здесь бурлила, как горная река. Сейчас — безжизненная пустошь. Дорога от ворот — такая широкая, что спокойно могли вместиться в ряд и пятеро конных, не стесняя друг друга, теперь была предназначена ветру, гоняющему по камню пучки соломы и цепкие шарики чертополоха.

Дальше дома становились богаче. Здесь жили купцы и младшие дворяне. Окна темны, двери заперты. Ни души. Только один раз он услышал приглушённый плач, доносившийся откуда-то из подвального окошка, ускорил шаг и нырнул обратно в узкие проулки, задевая кожаным наплечником голубовато-серый мох со стен.

Эгид добрался до Соборной площади и скользнул в тень старой колокольни храма Всевидящего. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло сыростью и ладаном. Парень юркнул во мрак помещения и на мгновение замер, давая глазам привыкнуть к темноте.